Наталья Юлина – Московский Бестиарий (страница 2)
Часто, если мама дома, девочка наденет на себя что-нибудь, выйдет, мама заставит надеть другое. Через 10 минут эта вторая одежда маме разонравится, и дочь бежит переодеваться.
Маша любила маму. Очень. Ведь мама заботится о ней. Только рядом с мамой она не жила ничьей жизнью. Внутри она превращалась в камень. Даже двигалась не прямо, а как-то боком. Мама думала, что такая каменная девочка ей досталась в дочки и нужно еще больше усилий, чтобы нести свой крест.
Вот Маше двадцать пять. Ни с того, ни с сего стали у нее являться судороги и рыдания. Мама решила найти ей друга. Друга взяли за деньги, но он все норовил деньги взять, а дружить пореже.
Маша этого не замечала. Она приходила в восторг, если смотрела на него больше пяти минут, но говорить ему могла только то, что подсказала мама. Уедет друг на три месяца на рыбалку и пишет ей в письме: «ловлю рыбу». Она всю ночь радуется, а утром мама спросит «какую рыбу?». Дочь напишет в письме: «какую?», а к вечеру получит ответ: «разную». Так в мелких радостях шла жизнь девушки.
Приехал друг с рыбалки, и радостная подруга светится от счастья. Не выдержал друг напора радости и сделал Маше ребенка.
Мама, уволив друга и смирившись с еще одним гвоздем, разрешила ребенка выносить.
Сын родился, и теперь именно он объект всеобщей заботы. Маша стушевалась. Вот на прогулке по дорожке едет мама с коляской, время от времени наклоняется, чтобы что-то поправить, а мальчик высовывает крошечную ручку и варежкой указывает путь. Маша, опустив голову, плетется в нескольких шагах позади процессии.
Теперь ее единственная радость – передача «ДОМ ДВА».
⠀
⠀
Угарный газ
Угарный газ московского гламура втекает незаметно через щели. Его уже так много, что люди и хотят проснуться, но не могут. Во сне бредут по улицам, в метро садятся и молча ждут, чтоб сон сменился.
Слава Богу! Перемена.
Но вся колода снов, с турецким солнцем вместе, тасуется который год, и нет в ней сна-виденья, что вынудит проснуться.
Крот
Рано ложился спать крот. Вот среди ночи проснулся, прислушался. Справа пробежал дождь, затих. Потом слева дождь тихонько прошел, тоже стало тихо. Крот незаметно заснул. Проснулся от света, повернулся к нему лицом и понял, что, устроившись между двумя комочками земли, заглядывает к нему в комнату Звезда. Свет ее чуть—чуть мерцал, будто она что-то говорила.
«Иди сюда», тихо сказал крот, и она вошла. Серый потолок, серые стены, серый пол – всё стало серебряным. Крот, конечно, этого не увидел, но почему-то почувствовал радость и уверенность в себе.
Так Звезда осталась у крота жить. Он очень старался угодить ей, но всё, что делал, вызывало ее смех. Она смеялась, когда приносил ей сочные, сладкие корешки, смеялась, когда что-то рассказывал ей, смеялась, когда он приближался и пытался лизнуть ее. А крот с каждым днем становился все счастливей и уже начал различать не только свет, но и тени жуков и червяков. Он становился зрячим.
Однажды возвратился он издалека с добычей – прекрасной морковкой. Она тоже светилась, конечно, не как Звезда, но крот думал, что ей понравится.
Комната была пуста и темна. Крот долго ждал свою Звезду и, верно, ждет до сих пор, специально щелку наружу сделал пошире. Но никто с тех пор не заглянул в его комнату. Иногда ему кажется, что Звезды не было.
О любви паучка и буквицы
Жили-были буквица, как паучок, и паучок, как буквица. Любили они друг друга.
Знающий человек хмыкнет, как это – буквица двумерная, а паучок трехмерный. Паучку тоже это в голову приходило, но некогда было теорией заниматься. Только соберется обдумать вопрос, бац – слева сети порвали: бегом, бегом чинить. Только минута свободная выдалась, – трень, трень, затренькали силки: попалась птичка. В пеленочку её самотканую и буквице на ужин. А она – горлица-голубка – не хочет и смотреть. «Спасибо, родной», скажет и глазки прикроет. Мол, ты же знаешь, не ем, не ем я мяса, ни мух, ни даже комаров. А если какую крошку и проглочу, то просто не помню, когда это было в последний раз. Опечалится паучок, да делать нечего. И хотелось бы самому не думать о еде, да где ему с его пузиком. Бывало, останутся от мухи ножки да крылышки, вот тогда и вспомнит паучок своё себе обещание.
Вот такие они были разные, буквица и паучок.
Но для свежего человека, для того, кто не был знаком с семейством, они казались похожими, как две капли воды. Бывало, откроет кто-нибудь книгу, где буквица служит, и никак не поймет, вроде две одинаковые буковки рядом. Протянет руку, а паучка уже и нет. Гордилась буквица им, какой он ловкий да быстрый.
Может, считаете, придумано всё про любовь. Ну, сидели рядом, ну и что?
А вот что. Однажды открыл книгу маленький шустрый мальчик. Увидел он, что паучок бежит, протянул руку и схватил его. Ахнула буквица и бросилась на помощь. Изо всех сил бросилась, так что суставы хрустнули, а толку никакого. Как была буквица в начале абзаца, так и стоит.
Тем временем мальчик с победным криком вырвал у паучка ножку. Опять дернулась буквица, да так сильно, что бумага шорхнула. Бесполезно, даже с места не тронулась.
Вот уже мальчик сосредоточился и нащупал следующую ножку. И тогда рванулась буквица из последней жизни, и на бумаге пустое место осталось. Исчезла буквица. А мальчик вдруг выронил паучка на страницу и захлопнул книгу. С тех пор на месте буквицы несет службу паучок, но уже двумерный.
Холод
Монолог цветка
Возьмем дерево или куст, уж в болтливости никак их не заподозришь, и я один из них. Всегда не любил много говорить, и чтоб вокруг много говорили.
Да, я нежный цветок, таким я себя чувствую, хотя вид… В детстве веселый мальчик сломал меня палкой. Выжил, выпрямился, но стебель мой кривоват, а листья колючи, чтоб всякая дрянь не цапала меня. Вообще-то я розовый, а лиловый только на вид, это моя защита от стужи. Когда холод подступает, мой лиловый делается синим, я становлюсь частью холода, и он отступает, чтобы убить белых и розовых. На северном склоне Парамоновского оврага я такой высокий один, другие цветы и травы все ниже меня.
Так я и жил, не особо задумываясь над своей жизнью, пока не появилась она.
Всё произошло неожиданно. Ранней весной прямо передо мной вылез стебелек с маленьким бутончиком. Как только у незнакомки показались лепестки, она сразу расплакалась, как все маленькие дети. Я чуть-чуть покачал ее, и она улыбнулась мне. Я растаял от нежности и назвал ее Лю.
Сияло солнце, шли дожди, иногда даже ливни, и потоки глины неслись с горы. Я защищал малютку Лю, как мог, и она росла и цвела таким нежным розовым цветом, что соседи заглядывались на нее.
Я боялся пить воду, вдруг Лю засохнет подле меня, ведь ей, слабой и беспомощной, надо расти и крепнуть. Чтобы зверь или человек не наступил, или, не дай Бог, не сорвал Лю, я укрывал ее своими большими листьями. А Лю, казалось, не понимала опасности. Она высовывалась прямо на солнце и, если я ворчал, начинала смеяться. На самом деле, чтобы она ни делала, мое сердце таяло от любви к ней. Хотя, всё-таки о себе я не забывал. Люди и звери любовались нами. Я даже немного подрос, а вечерами аккуратно стряхивал пыль со своих, кажется, похорошевших листьев, в те дни я казался себе изысканным, непобедимым и, может быть, даже великим. Тогда Лю меня и спросила, какого, мол, мы рода-племени.
Решил выяснить свое происхождение. Копал потихоньку, копал свою родословную и докопался до рюриковичей. Сидят они, эти рюриковичи, и говорят, говорят. И говор какой-то не рюрикочевский. Плюнул я и сказал Лю, что мы из великого рода Ченгизитов. Она обрадовалась.
Но всему хорошему приходит конец. Сильно похолодало, низкие лиловые тучи побежали над оврагом, и, наконец, пришла стужа. Бедная Лю, стиснув лепестки, изо всех сил прижималась ко мне, уверенная, что я не дам ей погибнуть.
Оказалось, что я бессилен. Вот передо мной всё, что от нее осталось – маленький мертвый стебелек, едва отличимый от земли. Я чуть не погиб от тоски, меня перестали заботить еда и питьё. Почти засох. Колючки сделались больше, а стебель и листья почернели. Люди и звери боялись подойти ко мне, но однажды передо мной оказался старичок. Ткнул меня палкой и говорит:
– Я живу среди человечества. А вы где?
– А я среди растений.
– Вот видите, вы неправильно живете. Ведь вы не растение?
– А я не знаю. Где это можно узнать? Вы не подскажете?
– Наверно, в полиции, напишите заявление.
– Какое заявление?
– С просьбой.
– Но мы, растения, никогда никого не просим.
– И вас никто не просит?
– Просят, но мы всё отдали, у нас больше нет.
Старичок пожал плечами и ушел.
Спасла меня шишка. Она всегда лежала подо мной, без зерен, открытая всем ветрам и невзгодам. Едва рассветало, она шумела «вжж вжж», и это значило, что она рада новому дню. Несколько раз она пыталась заговорить со мной, но я молчал. Тогда она разговаривала с ветром, травой, с прилетевшим неведомо откуда листом и при этом часто смеялась своим щербатым ртом.
Как-то я не выдержал и спросил:
– Чему ты, старая, смеешься?
– Просто смеюсь, – был ответ, – я живу здесь давно и знаю, что опять будет хорошо, и даже обязательно лучше прежнего. И твоя Лю снова поднимется из земли. – Шишка помолчала и добавила, – только ты не подходи к ней слишком близко. Она любит солнце, а ты – от тебя идет мороз.