Наталья Языкова – Галерея смерти (страница 6)

Дверь была не заперта.

Внутри – запах краски, плесени и чего-то кислого. На мольберте – незаконченная копия «Юдифи» Караваджо.

«Он готовится…»

– Грошев! – крикнул Василий.

Тишина.

Ева подошла к столу. Среди тюбиков и кистей – фотографии.

Анжелика Волкова. Макар Стрельцов. Эльза Серова, Мальков…

И… её фото.

Школьное. С подписью: «Ева. Лучшая работа».

– Что за чертовщина… – прошептал Василий.

В этот момент за спиной скрипнула половица.

– Вы опоздали.

Голос был тихий, почти вежливый.

Они обернулись.

В дверях стоял Арсений Грошев.

В одной руке – кисть.

В другой – нож.

— Ева.

Грошев произнес её имя мягко, почти с нежностью, как будто они встретились на выпускном вечере, а не в гниющей мастерской, где пахло краской и смертью.

Он изменился. Когда-то он был высоким, статным, с гордой осанкой художника-академиста. Теперь его плечи ссутулились, пальцы, державшие кисть, были испачканы не только краской, но и чем-то темным, засохшим.

Кровь?

Ева не отвела взгляда.

– Ты всегда была моей лучшей ученицей.

– Прекрати.

Она не шевельнулась, но рука уже лежала на рукояти пистолета.

– Ты же видишь, да? – Грошев сделал шаг вперед, и свет из окна упал на его лицо. Глаза горели лихорадочным блеском. – Они все грешники. Как и те, кто их писал. Дега, Рубенс, Караваджо… Они воспевали разврат, продажность, ложь. А теперь… теперь я исправляю их ошибки.

Василий медленно сдвинулся в сторону, перекрывая ему путь к двери.

– Вырезать людям внутренности – это, по-твоему, исправление?

Грошев улыбнулся.

– Это искусство.

Фотография Евы на столе была не случайна.

«Лучшая работа» – так он подписал ее школьный снимок.

– Ты единственная, кто понимал. – Грошев повернулся к мольберту, проводя кистью по холсту. – Ты чувствовала линии, свет, правду… А потом бросила.

Ева сжала зубы.

– Я ушла, потому что ты начал сходить с ума.

– Нет! – Он резко обернулся, и в его глазах вспыхнула ярость. – Ты испугалась! Испугалась, что твои картины станут настоящими!

Василий бросил взгляд на Еву.

– О чем он?

Но она уже понимала.

– Ты использовал мои эскизы.

Грошев рассмеялся.

– Конечно. Твой набросок Саломеи… помнишь? Ты нарисовала ее слишком живой. И я сделал ее совершенной.

Еву стошнило.

Он убивал по ее рисункам.

**

Грошев медленно приближался, его губы кривились в безумной улыбке. Кисть в одной руке была перепачкана красками, нож в другой влажно поблёскивал в тусклом свете.

– Ты всегда была особенной, Ева. Твоё видение… оно было таким чистым, таким настоящим.

Василий вскинул пистолет, но Ева остановила его движением руки.

– Не здесь. Не сейчас, – прошептала она. – Он хочет представления.

Грошев рассмеялся, звук эхом отразился от стен мастерской.

– Да, девочка моя. Искусство требует жертв. И сегодня ты станешь частью моей последней картины.

Он сделал резкий выпад, но Ева была быстрее. Пистолет в её руке дважды кашлянул, и Грошев повалился на пол, его тело окрасило холст, над которым он работал.

Ева подошла ближе, глядя на незаконченную картину. «Юдифь и Олоферн». Теперь она поняла всё.

– Искусство не в крови, – прошептала она, стирая последние мазки с холста. – Оно в правде.

В этот момент мастерская начала наполняться людьми – следственная группа, эксперты, медики. Но Ева не смотрела на них. Её взгляд был прикован к холсту, который навсегда останется незавершённым.

Позже, сидя в кабинете и глядя на фотографии с места преступления, Ева поняла, что они победили. Но победа эта была горькой. Потому что искусство, которое Грошев пытался создать, было построено на крови и страданиях.

А настоящее искусство живёт в сердцах тех, кто способен видеть красоту без боли.

Ева закрыла папку с делом. На последней странице была приписка: «Художник мёртв. Галерея закрыта навсегда».

Но она знала, что где-то там, в темноте, ещё много таких же безумцев, готовых превратить искусство в орудие убийства. И её работа только начинается.

В окно кабинета пробивался серый свет осеннего дня. Ева посмотрела на него и подумала о том, сколько ещё жертв могло быть спасено, если бы они нашли Грошева раньше.

Но прошлое не изменить. Можно только двигаться вперёд, защищая живых от мёртвых идей.

И в этом была своя правда. Правда, написанная не кровью, а жизнью.

Душегуб

Крохотное окошко, забранное толстой решёткой, в тюремной камере, из которого видно клочок серого неба. Камера-одиночка для зверя. Его поместили сюда не потому, что он опасен для других заключённых, а только потому, что хотели, чтобы он дожил до суда.

Худой старик с опухшим лицом и слезящимися глазами лежал без движения на нарах. С большим трудом повернул голову и увидел их… Дети стояли вокруг его койки и пристально, не отрывая взгляда, смотрели. От их взгляда буквально кровь стыла в жилах. Он ведь знал их всех. А ещё он знал, что они все мертвы.