Наталья Винокурова – Монада. Маленькая история о большом одиночестве (страница 3)

Кабинет был на первом этаже, что меня очень обрадовало, так как вид шустрого старичка постепенно переставал расстраивать и начинал раздражать. Темный коридор больницы был пуст. Так как дело шло к вечеру, мы с Петровичем оказались единственными посетителями.

– Ну, удачи! Я тут вас подожду.

Эх, дорогой мой седовласый друг. Как бы мне хотелось поменяться местами и также с улыбкой оставаться сидеть в прохладном темном коридоре в ожидании новостей. Но, делать было нечего, и я постучала в дверь.

Кардиологом оказалась женщина лет пятидесяти. В ее кабинете царил полумрак и, судя по ее виду, полумрак тут царил во вторую очередь. В первую очередь царила она, конечно. Такая серьезная, даже немножко суровая, она восседала на своём кресле и заполняла какие-то, видимо, очень важные бумаги. По крайней мере, насупленные брови выражали важность бумаг или, как минимум, важность конкретной строчки, над которой она нависла. Мне стало жутковато, что она сейчас так и надо мной нависнет.

Женщина оторвалась от документов и тыкнула ручкой в кресло напротив. Как только я оказалась там, где нужно, дама достала бюллетень и начала опрос:

– Фамилия, имя.

– Королёва Александра.

– Возраст?

– Двадцать девять.

Рука кардиолога стремительно заметалась, тщательно выписывая все данные, которые я знала о своём теле. Я постаралась как можно точнее описать ей что случилось, было ли такое раньше и как вообще у меня в последнее время обстоят дела со здоровьем. После очередной заполненной строки врач, наконец, сказала:

– Проходите на кушетку. Посмотрим, что там с вашим сердцем.

Я сняла кофту и легла рядом с аппаратом. Дама закрепила проводки, включила экран и нахмурилась. Я с трудом подавила желание спросить: «Ну что?». Наверное, еще рано. Хотя она так хмурится. Лучше бы она комментировала вслух все, что видела. Но нет. Кардиолог упорно молчала, хмурилась и следила за скачущими зигзагами. Может, сейчас уже можно спросить: «Ну что?». Прошла целая вечность, пока она отклеила все присоски и махнула рукой в сторону моей кофты: «Одевайтесь». Наконец-то, вот он мой звездный час:

– Ну что?

Дама еще раз всмотрелась в напечатанную диаграмму, черкнула в своих бумагах пару строчек и сказала:

– Ничего.

Я села на своё прежнее место и попыталась заглянуть в описание своих сердечных ритмов. На мой непрофессиональный взгляд могу сказать только то, что они выглядели довольно симпатично, но больше мне это ни о чем не говорило.

– В каком смысле, ничего?

Кардиолог потянулась за печатью и прицелилась под своим заключением.

– В том смысле, что с сердцем у вас все в порядке, так что, – она сделала паузу, чтобы громко клацнуть печатью об бумагу, – это вам не ко мне.

Я окончательно растерялась.

– А к кому тогда?

И тут кардиолог сделала то, чего я совсем от неё не ожидала. Она посмотрела в выписке мое имя и, почему-то, улыбнулась. Не подумайте, улыбалась она приятно, но в тот момент резкая перемена на ее лице меня совсем не порадовала.

– Сашенька, смотрите как обстоят дела…

Второй раз за сегодня ко мне ласково обращались перед не самыми хорошими новостями, а вариант имени «Сашенька» уже успел стать моим нелюбимым. Пока я думала об этом, рука врача потянулась к стопке с направлениями к специалистам совершенно другого рода.

3. Другое направление

Вы когда-нибудь были у психотерапевта? Я – ни разу. Но есть у меня одна родственница, которая была. И даже не один раз, а целых три.

Старая подруга моей мамы, (старая, только потому что общаются давно, так-то ей всего пятьдесят два), ходила на терапию после того, как ее уволили с работы. Скорее даже дело было так. Свету уволили с работы, месяца два она была в алкогольном анабиозе, но потом свеженькая и бодренькая прибежала к нам в гости. Как у неё получилось сохранить цветущий вид после двух месяцев терапевтического пьянства – не спрашивайте. Мне бы ее секрет, и я бы избежала пары очень неприятных встреч. Так вот, прибежала Света, будучи выше себя прежней ровно на 12 сантиметров, и продемонстрировала изящный каблук новых туфель. Мы, разумеется, ее похвалили (и за бодрый вид, и за изящный каблук) и Света после чая поспешно удалилась домой. Но, как оказалось, удалилась она дня на три. Потом она пришла на чай и продемонстрировала новые сапожки. Через пару дней она принесла лаковые лодочки в коробке. Потом кожаные ботиночки. Потом босоножки на танкетке. Так, жертва кадрового сокращения и ближайшего обувного, начала появляться у нас с завидной регулярностью, 1—2 раза в неделю. Сначала мы думали, что это Света так старается держаться, но потом, подслушав ее разговор с бывшим мужем оказалось, что Света совсем не держится. Хуже того, Свету конкретно понесло на разорение обувных полок в попытках возвыситься хотя бы на 12 сантиметров над злосчастным зданием по улице Фрунзе, которому она отдала 16 лет своей жизни.

Мы с мамой перебирали все варианты вежливо намекнуть на необходимость «помощи со стороны», но пока мы думали, уже кто-то другой записал Свету на ближайший сеанс к мозгоправу. Туда Света сходила те заветные три раза и перед ней встала дилемма: потратить пару тысяч на четвёртый сеанс или на обувной шопинг. И, взвесив все за и против, Света логично рассудила, что плачет она одинаково, но приятнее, все-таки, плакать в новых туфлях. Так сеансы у терапевта были спешно прекращены.

Мама моя поставила точку в этой истории заявив, что приличные люди такой пошлостью, как походы к психологу не занимаются, а сор из семьи можно выносить в совочке только в квартиру ближайшей подруги.

Вот, пожалуй, и все мои знания об этой теме.

Ну и, пожалуй, добавлю ещё мое личное наблюдение. Во время учебы наш филологический соседствовал как раз с психологическим и, иногда во время перемен, мы пересекались с местными студентами. Глаза их вечно были полны грусти и сочувствия, как у спаниелей, которые познали всю тяжесть жизни. Логично рассудив, что грусть эта не должна выходить за пределы ее носителей, я стала избегать и этих редких пересечений в коридорах.

Вот, теперь точно все. Можете представить, как я обрадовалась направлению, написанному в мой адрес.

Вышла из кабинета я изрядно поникшая и поплелась в сторону выхода. Из коридора раздался крик:

– О, Саша, вы уже все? Как успехи?

Петрович. Вот он сейчас в картине моего вечера был совсем лишний.

– А, Сергей Петрович. Да, как, нормально. С переменным успехом.

Старичок нахмурился и подошёл поближе:

– А врач-то что сказал? Как сердце?

– Сказал, что все хорошо с сердцем, можно не беспокоиться.

– А что же это тогда было?

Боже, неужели я это скажу? Может что-то соврать? Но никакой диагноз-заменитель мне в голову не приходил, поэтому пришлось выдать то, что есть.

– Паническая атака. Получается.

Зачем я добавила «получается» – понятия не имею, но вот хотелось в конце какое-то слово добавить, чтобы как-то разбавить напряжение. Идея, видимо, не возымела успех, потому что Петрович не подавал признаков диалога. Так мы и стояли где-то с минуту втроем: он, я и неловкая ситуация. Наконец, он пришёл в себя:

– Так, это к кому вам теперь?

Тут я тоже никакого заменителя не придумала.

– К психотерапевту.

Петрович взял ещё раз свои законные полминуты тишины. Вот бы он хоть что-то сказал, чтобы я выдохнула, и мы закрыли эту тему.

– Это что-то с головой?

А вот и нет, лучше бы он все-таки молчал. Сейчас он подумает, что у меня что-то не в порядке, откажется сдавать квартиру, и что мне потом делать? Куда мне ехать? В груди так сдавило, что мне стало трудно дышать. Темнота коридора стала надвигаться на меня, обволакивая своей чернотой.

– Саша, с вами все хорошо?

Я набрала в легкие побольше воздуха и схватилась за то, что оказалось ближе всего – локоть Петровича. Темнота все ещё была ужасающей, но, чтобы не напугать дедулю, я медленно сказала:

– Нет, не очень хорошо. Давайте сядем.

Мы вместе сели на лавку. Я постаралась дышать ровнее и выдала ему максимум правды, на которую была способна:

– Как я сказала, не очень хорошо. Может стресс меня подкосил, и вот теперь я немного выпадаю из жизни. Иногда в прямом смысле, как видите.

Петрович внимательно смотрел на меня через огромные линзы.

– Это все, что я могу сказать. Возможно, вам нужно поискать другого жильца в вашу квартиру, а я посмотрю другие варианты.

Петрович опустил голову и уставился на свои руки, будто хотел на пальцах посчитать, стоит пускать меня в квартиру или нет.

– Вы вообще сможете жить одна?

На этот вопрос у меня ответа не было, и я сказала, как есть:

– Не знаю, но я бы постаралась.

Петрович задумался и ещё раз посмотрел на свои руки. Посидев так немного, он вздохнул, взял свою барсеточку и махнул рукой в сторону выхода. Мы вышли в холодный вечер. Вокруг больницы уже никого не было. Машины по трассе мчали своих владельцев по домам, прятаться от осени и пить горячий чай. Мы сели в машину. Вдруг Петрович сказал:

– Я вам показывал, как колонку выключать?

Я уставилась на него.

– Нет, не показывали.

– Хорошо, – заключил Петрович, – значит, надо показать.