Наталья Ветрова – Библиотека на Гоголя, 14 (страница 1)

Наталья Ветрова

Библиотека на Гоголя, 14

Глава 1, в которой старую библиотеку посещает важный господин, а также выясняется, что тишина бывает разной

– …и вот скажи мне, Ася, для чего ты это делаешь?

Голос был низкий, усталый. Таким голосом мог бы разговаривать старый паровоз, если бы вдруг научился говорить и решил пожаловаться на бесконечные рельсы.

Анна Петровна Гаврилова вздохнула и отложила формуляр. Для всех она была Анной Петровной – для читателей, для начальства, для редких знакомых. И только для него, для этого грузного бородатого человека в просторной блузе, она была просто Асей. Так её в последний раз называли лет пятьдесят назад, когда она ещё была девчонкой и приехала в город Н. по распределению.

Собеседник её сидел напротив, в том самом кресле, которое тридцать лет назад принесли из списанного имущества драматического театра, и которое с тех пор повидало всякое.

– Что именно? – уточнила она. – Формуляры заполняю? Так без этого никак голубчик. Учёт.

– Да нет же, – собеседник досадливо поморщился, отчего борода его пришла в движение, напоминая колышущееся на ветру поле пшеницы. Он смотрел на неё так, будто видел не только её саму, но и всю её жизнь сразу, от первого до последнего дня. – Зачем ты вообще в этой библиотеке сидишь? Сорок семь лет. В одном и том же месте. С одними и теми же книгами.

– С разными, – мягко поправила Анна Петровна. – Книги, они ведь как люди. Сегодня к тебе один человек пришёл, завтра – другой. И каждому своё нужно. Я за этим и смотрю.

Она говорила и одновременно поглядывала на электрический чайник. Чайник давно вскипел, ещё полчаса назад, но вставать не хотелось. Колени в последнее время слушались плохо.

– Вы чай будете? – спросила она. – А то я что-то замёрзла.

– Буду, – неожиданно согласился гость.

Анна Петровна удивилась. Обычно он отказывался, говорил, что не за этим пришёл, что чай – суета. А тут вдруг согласился. Может, и правда вечер сегодня особенный.

Она поднялась, держась за край стола, и прошаркала к подоконнику. Сорок семь лет назад она впервые переступила порог этой библиотеки – худенькая девятнадцатилетняя девушка с двумя длинными русыми косами и полупустым чемоданом. Приехала после библиотечного техникума, думала – на три года, отработка, а там видно будет. Так и осталась. Сначала потому, что нравилось. Потом – потому что привыкла. Книги и стены стали родными, а родные стены не бросают.

Был когда-то один кавалер, ухаживал красиво, даже обещал в кино сводить. А потом пришёл, помялся у порога и сказал, что в другой город уезжает, на стройку. Больше она его не видела. Да и бог с ним.

Чай заварила свежий, достала из тумбочки калинку – берегла для особых случаев, а случай, кажется, подходящий. Поставила перед ним чашку, себе налила тоже.

Гость взял чашку в руки, погрел ладони. Лицо его чуть смягчилось.

– Хорошо, – сказал он. – По-домашнему.

– А вы знаете, – Анна Петровна хитро прищурилась, усаживаясь обратно, – намедни заходил тут один… ну, Вы его знаете. Тот, который про дам с собачками писал и всё на чаёк заглядывал. Так он, глядя на меня, говорит: «А Вы, Анна Петровна, всё хорошеете. Я бы даже сказал, в самую пору сейчас замуж выходить». И это при том, что я ему накануне жаловалась, что колени болят! Вот ведь дипломат.

Гость хмыкнул в бороду. Хмык вышел тяжёлый, как всё, что он делал, но в глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Этот да, – сказал гость. – Он умел. Я его всегда за это уважал. Хотя и считал, что легкомыслие в литературе… – Он запнулся и махнул рукой. – Да что теперь спорить. Несравненный художник. Искренний. Понятный каждому. А вот пьесы его… – Тут гость поморщился, но уже как-то по-другому, беззлобно. – Ну да ладно. Не будем о грустном.

Анна Петровна усмехнулась. Она знала эту историю. Знала, что гость её терпеть не может шекспировские пьесы, а те, про которые сейчас речь, по его же собственному признанию, и того хуже. Но при этом говорил, что тот пишет лучше всех русских писателей, даже лучше него самого. Такая вот сложная была натура у её собеседника.

– А знаете, – сказала вдруг Анна Петровна, глядя в свою чашку, – я ведь вчера перебирала свои бумаги. В верхнем ящике стола. Там у меня всякое лежит: и письма старые, и фотографии, и тетрадь… Много уже ей лет. И всё думаю: кому она достанется?

– Кому-нибудь достанется, – философски заметил гость. – Всё всегда кому-нибудь достаётся.

– Это Вы верно говорите, – согласилась Анна Петровна. – Только вот кому? Нет у меня никого. Так, по дальним углам родня – троюродные племянники в области, им до меня дела нет. А библиотеку жалко. Сорок семь лет, думаешь, просто так? Я каждый стеллаж помню, каждую книгу, которую сюда ставила. Вон тот шкаф с редкими изданиями я сама из списанного школьного имущества выкупила, когда школу закрывали. Деньги тогда последние отдала, зато теперь у нас дореволюционные словари есть. А формуляры? Это ж целая жизнь. Вон, Петров из двенадцатой квартиры «Идиота» на три месяца задержал. Я ему и письма писала, и по телефону звонила – ни в какую. А потом пришёл, смотрит волком: «Я, говорит, перечитывал. Вдумчиво». А какой там вдумчиво! Просто запой у него случился, две недели из дома не выходил, а когда вышел – стыдно было признаться, что книжка всё это время на кухне валялась, между пустой бутылкой и селёдочницей. Я же всё вижу.

Она покачала головой и вдруг почувствовала, что в груди кольнуло, сильнее обычного. Анна Петровна положила руку на стол и поняла, что пальцы дрожат.

– Что с тобой? – гость подался вперёд, и чашка его чуть не опрокинулась.

– Да ничего, – отмахнулась она, но голос её дрогнул. – Старость. Вы-то должны понимать. Вы вон сколько про это писали.

– Я писал про смерть, – поправил он тихо. – А это, Ася, похоже, именно она и есть.

Анна Петровна хотела ответить, но вместо ответа из груди вырвался странный звук – не то хрип, не то всхлип. Воздух перестал поступать, как будто кто-то зажал клапан. Она попыталась вздохнуть – не получилось.

Гость поднялся рывком, едва не уронив стул. Шагнул к ней. Протянул руку.

– Анна Петровна…

И в этот момент тяжёлая дубовая дверь, которая смазывалась трижды в год собственноручно – привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда слесарь из ЖЭКа менял ей масло на подписку «Огонька», – громко и жалобно заскрипела.

– Анна Петровна! – раздалось с порога. – Здравствуйте! Я к Вам, мне тётя Нина сказала, что вы ищете сотрудника…

Девушка, влетевшая в библиотеку, была такая юная и такая живая, что, казалось, сама весна ворвалась следом за ней в этот тихий, пропахший старыми книгами мир. Она остановилась на пороге, щурясь после яркой улицы, и тут же замерла, потому что глазам её предстала странная картина.

Пожилая женщина, обмякшая за столом. И пожилой бородатый мужчина в странной одежде, стоящий прямо над ней и протягивающий к ней руку. А на столе – две чашки.

– Ой, – сказала девушка. – Извините, я не вовремя? А что с Анной Петровной?

Мужчина медленно обернулся. Взгляд его был тяжёл – такой взгляд бывает у людей, которые носят в себе что-то большое, неподъёмное, всю жизнь. Девушка под этим взглядом почему-то захотела сделаться маленькой и незаметной, но было поздно.

– Ей плохо, – сказал он глухо. – Зовите врача.

– А Вы кто? – выдохнула девушка, уже хватаясь за телефон.

– Не важно, – ответил он таким тоном, что спорить не хотелось.

Девушка застучала по экрану телефона – пальцы, похолодевшие от ужаса, с трудом попадали по цифрам. Она вызвала скорую, насколько могла внятно объяснила диспетчеру, что случилось, продиктовала адрес, который ей назвала тётя Нина – улица Гоголя, дом 14, – и, получив заверение, что машина выезжает, отключилась.

Она сунула телефон в карман и вдруг, сама не зная зачем, подошла к Анне Петровне.

Старушка сидела, склонив голову набок, и выглядела такой маленькой и беззащитной в своём старом вязаном кардигане, что у девушки сжалось сердце. Она присела на корточки рядом с креслом, совсем близко, и заглянула в лицо.

Лицо было спокойное. Даже чуть улыбающееся – может, вспомнила что-то хорошее напоследок. Может, шутку того, другого, лёгкого, который заходил намедни.

– Анна Петровна, – позвала девушка шёпотом. – Вы меня слышите?

Тишина.

Девушка протянула руку, чтобы поправить сползший с плеча платок, но в последний момент отдёрнула. Не смогла. Что-то внутри неё не позволяло прикоснуться – словно этим прикосновением она признает что-то страшное, окончательное.

Она так и осталась сидеть на корточках, глядя на мёртвую женщину. Слёзы текли по щекам, но она их не замечала.

– Она… – начала девушка, не оборачиваясь.

– Да, – ответил он тихо.

– А вы… вы кто?

– Старый знакомый.

Девушка помолчала, разглядывая морщинки на лице Анны Петровны, её седые волосы, выбившиеся из пучка, руки, навсегда замершие на стопке формуляров.

– Она хорошая была? – спросила она почему-то шёпотом.

– Хорошая, – сказал мужчина. – Настоящая. Сорок семь лет здесь просидела. Книги любила. Людей жалела.

– А вы… вы останетесь до скорой? – Девушка наконец обернулась.

Но того, к кому она обращалась, уже не было рядом.

Она вскочила, огляделась. Пусто. Только две чашки на столе, одна недопитая, да кресло, в котором он сидел, ещё хранило тепло.