Наталья Царёва – Я стою на том берегу (страница 5)

Глава четвертая.

ДЕТИ НА РАЗВАЛИНАХ

Ганс Йозеф Шварц любил свою жену. Любил, хотя давно понял, что она из себя представляет (а представляла она, по его мнению, круглую дуру). Любил, несмотря на ее категорическое желание не иметь детей (впрочем, возможно, она была права, он и сам не видел ее в роли матери… да и потом, у них была Эльза). Немножко подшучивал, немножко презирал, когда она начинала раздражать своей бабской глупостью и суетой, но все же любил.

Он женился на ней из-за красоты, даже и теперь она привлекала мужские взгляды, в молодости же от искателей не было отбоя. Герр Шварц обладал именем и приличным состоянием, вообще был недурен собой, неглуп и прекрасно держался в обществе, неудивительно, что красотка Алисия сдалась под его напором и из всех поклонников выбрал именно его. Пелена скоро спала с глаз, герр Шварц обнаружил в своей жене дуру… и принял это с философским спокойствием. А конце концов для интеллектуальных бесед у него оставались друзья, а ум вообще (он был убежден в этом) для женщины являлся скорее помехой, нежели достоинством.

Ганс Йозеф Шварц любил свою жену, но иногда он готов был ее убить.

Как сейчас, например.

– Ты можешь объяснить мне, куда она пошла и когда вернется? – в который раз спрашивал он и в который раз получал в ответ только слезы и бессмысленное хлопанье глазами. Крупные голубые глаза Алисии вообще-то нравились ему, но сейчас они приводили его в тихое бешенство.

– Ты абсолютно не контролируешь племянницу, – наконец устало сказал он. – Ты даже не представляешь себе, чем она может заниматься в такое время, где и с кем она может быть… Эмма не похвалила бы тебя, жена.

Правда, где и с кем может быть Эльза, не представлял и он, но ему простительно, у него работа, дела, Алисия же постоянно дома и следить за воспитанницей – ее прямая обязанность.

Нет, наверное, все-таки хорошо, что они так и не завели детей: ну какая мать могла получиться из этой курицы?

На самом деле время было детское, девять часов, но его беспокоило не столько то, что Эльза где-то гуляет, сколько то, что Алисия даже приблизительно не представляла, с кем и где она может быть. Ганс Йозеф подозревал, что под надзором у такой рассеянной тетушки воспитанница могла делать все, что придет в голову.

Контроль же, он был убежден в этом, молодым красивым девушкам жизненно необходим.

Эльза и в самом деле, кажется, с каждым днем расцветала все больше. Появлялись какие-то платья непонятного фасона с коротким рукавом, а то и открытой спиной, туфли на такой шпильке, что страшно взглянуть, по всему дому была разбросана помада, пудра… Очевидно, девица входила в тот возраст, когда благоразумные родители начинают задумываться о женихах, но герру Шварцу все это было так дико и внове, что он даже не представлял, с какой стороны тут можно взяться за дело.

Он только чувствовал себя усталым, вымотанным донельзя дядюшкой, у которого уже ни на что нет сил.

В этот драматический момент в холле послышался шум. Ганс Йозеф метнулся на этот шум как голодный тигр, приметивший раненую антилопу.

В светлом пальтишке и вязаной шапочке перед ним стояла племянница, спокойно развязывающая узел шарфа.

– Где ты была? – взревел бедный дядя.

Шарф выпал из Эльзиных рук.

Ее нечасто ждал дома такой прием.

– Я ходила гулять с Ниной, – недоуменно произнесла она. – Тетя, я ведь говорила…

Ганс Йозеф уставился на жену.

– Говорила?

– Я не помню, – еще пуще зарыдала Алисия, тоже не слишком-то привыкшая к мужниному гневу. – Я не помню, я как раз разговаривала с Сарой, когда Эльза уходила, и… – Сарой звали их кухарку.

– Идиотка, – чувствуя, как ярость застилает глаза, бросил Ганс Йозеф. – А ты, – обратился он к племяннице, – неделю не выйдешь из дома.

– Но дядя… – попыталась было что-то возразить Эльза.

– Будешь более внятно сообщать, куда уходишь, – заключил он. – Так, чтобы тебя расслышала даже тетя. У нее, видишь ли, в последнее время не все хорошо со слухом. Как, впрочем, и с головой.

Понимая, что наговорит сейчас чего-нибудь и похуже, Ганс Йозеф схватил с вешалки пальто и выскочил за дверь. Руки у него дрожали.

Две дуры… Две дуры, одна другой стоит…

Он чувствовал, что ему нужно пройтись. Возможно, он и зря рассердился так сильно. Да, конечно же, зря. Но он и так все последнее время был на пределе, а тут еще эти дуры.

Впрочем, возможно, одна из них была даже слишком умной.

Может быть, она действительно ходила к подруге… а если нет?

Ганс Йозеф, не имевший своих детей, искренне любил племянницу. Пытался заботиться о ней как умел, дать ей все, что был в силах… Вот только он постоянно чувствовал, что в общении с ней ему чего-то не хватает: то ли опыта, то ли просто понимания женской психологии. К тому же он, подобно большинству отцов, все еще считал ее маленькой глупой девочкой, любившей сидеть у него на коленях.

Он и помыслить не мог, что этой девочки уже давно нет.

Ганс Йозеф был, в общем-то, совсем не плохим человеком. И даже относительно честным политиком – насколько политик вообще может быть честным. Впрочем, он хотя и был крупной фигурой, но в масштабах только лишь города (пусть и большого, и очень важного города), а не страны, и деньги, а следовательно и соблазны здесь были совсем не те. К тому же фон Шварцу повезло с родителями, в его руках было неплохое фамильное состояние, сбереженное с умом и даже приумноженное…

Он понял, куда идет, только оказавшись за два дома до квартиры Родионова, и даже остановился. Надо же, вот тебе и шутки подсознания, ноги принесли его прямо к дому старого друга. Когда-то они учились вместе, затем жизнь развела их в разные стороны, и социальный статус тут был ни при чем: здесь они всегда были неравны, – но отношения продолжали поддерживать… Тем более потом, когда все рухнуло, и точку опоры найти в окружающей действительности стало так сложно.

«А может, и правда зайти? – подумал он. – Лешка, наверное, еще не спит…»

И правда, в окнах Родионова горел свет.

«Может, у него кто-нибудь есть? – смущенно размышлял Ганс Йозеф, уже поднимаясь по лестнице. – Не помешать бы…»

Но у его старого друга никого не было.

– Ба, какие люди! – кажется, искренне удивился тот. – Не ждал, не ждал… Да ты проходи, не стой на пороге…

Родионов нашарил ему какие-то тапки, Ганс Йозеф, кряхтя и смущаясь, переобулся. Как ни странно, но в обществе однокашника он всегда чувствовал себя немного неловко, как будто продолжал еще оставаться тем толстым, неуклюжим и не уверенным в себе мальчишкой, которого так хорошо помнил. Родионов вот даже с годами не нажил пивного брюшка, хоть ты его тресни. Повезло же человеку.

Шварц с завистью на него покосился.

– Чайку? Кофе? – предложил Родионов. – А может, – мигнул он глазом, – беленькой?

– И что у вас за привычка, – почти рассердился Ганс Йозеф, но, вспомнив о своих расстроенных нервах, махнул рукой. – А впрочем, давай.

– Что-нибудь случилось или так, по пути зашел? Сто лет не виделись…

– По пути. Да и дома мои козы покоя не дают. Ты послушай, – и он рассказал домашние новости.

– Перебесится девка, – хмыкнул друг. – Хотя… кто знает… с этими бабами сам черт не разберет…

– Вот и я думаю, – с облечением заметил Шварц.

Меж тем Родионов накрыл на стол. Маринованные огурчики, грибочки, стопочки… Ганс Йозеф испытывал острое чувство ностальгии. Как же у него это давно было – такие вот дружеские посиделки за бутылочкой и чтобы никаких параллельно дел, проблем…

Фон Шварц был немного сентиментален.

– Ну, за встречу, – предложил Алексей.

– За встречу.

Выпили.

– Да с вами, пожалуй, поведешься… – не то посетовал, не то привычно удивился поздний визитер.

Родионов, закусив огурцом, хмыкнул.

– Как у вас дела-то там? Колесики вертятся?

– Куда ж им деться… Пыхтим, тужимся. Выборы вот эти…

– А, все это, одни формальности. Какая теперь уже разница, кто победит…

– Ну не скажи…

– Тебе-то уж волноваться не о чем, тебе место и в Парламенте обеспечено, стоит только захотеть.

Ганс Йозеф замолчал. К великим чинам он не рвался, ему вполне достаточно было масштабов его города.

– Все это ерунда, – повторил Родионов, наливая опять. – Тараканьи бега… Империю мы все равно… – он употребил не вполне цензурное слово.

– Нашел что вспомнить, – вспылил Шварц. – Ветхий Завет… Тому уже сколько лет…

– Не более двадцати, – сверкнул очами хозяин из-под лохматых бровей.

Плечи гостя поникли. Как и у многих людей его поколения, это была его любимая мозоль.