Наталья Царёва – Возвращение в Икстлан (страница 2)
Олег отодвигает ткань, проникает за нее, ласкает набухшие нежные складочки. Я уже не могу сдержать стон, мне сейчас так тяжело, словно меня пытают раскаленным железом. Я чувствую, как внизу все постепенно становится мокрым – и белье, и пальцы Олега. Тело стремится поддаться ему навстречу, тело стремится нанизаться, надеться на эти пальцы, которые меня так мучают… Играют, сладко дразнят, но все же не приступают ко мне всерьез.
Ко мне – как к лакомому блюду.
– Тебе хорошо? – зачем-то уточняет Олег.
– Делай… со мной… что… хочешь, – сквозь зубы выговариваю я. – Хочу быть… твоей… вещью. Только… не… бросай.
Дыхание сбоит, я выталкиваю на выдохе слова, которые не сформулировала бы в таком состоянии, если бы только не думала об этом столько раньше. Безумно заводит то, что он смотрит на меня сейчас – на меня, с бесстыдно раскинутыми ногами, с задернутым подолом, разрумянившуюся, теряющую рассудок.
Смотри же, смотри. Я такая, такая. Пошлая. Развратная. Течная сука без мозгов. Я такая – сейчас.
Я хочу кончить на твоих руках, на твоих пальцах, хочу, чтобы ты весь пропитался моим запахом, с ног до головы. Стал моим – каждой клеткой своего тела. Обо всем забыл.
Не нежничай со мной, я не нежности от тебя прошу.
– Снимай трусы, – хрипло говорит Жданов.
И я приподнимаюсь и выпутываюсь из них, двигая бедрами. И снова откидываюсь назад. Теперь ничего не мешает. Олег трогает меня еще и еще, ласкает, гладит, наконец вставляет внутрь палец… я шепчу пересохшими губами «еще»… второй… и один сверху… и кажется, что уже вот-вот…
Это небо обрушится на меня, это небо растопчет мою волю!
Кажется, я кричу, во всяком случае тут вроде бы кроме меня некому издавать такие звуки. Плюнув уже на все, я освобождаю грудь, вцепляюсь в возбужденные соски так, словно от этого зависит моя жизнь. Жданов все что-то делает со мной внизу, трогает, трогает, я чувствую, что из меня течет, низ живота наливается почти до боли… по телу проходят первые, робкие судороги… но это еще не оно, нет, но оно подступает… «еще, пожалуйста», – умоляю я, как будто он и так не старается изо всех сил, не делает все что может… и наконец меня окатывает тяжелой горячей волной, и снова, и снова… и его пальцы внутри меня – боже, я же так хотела, я же так этого хотела, именно этого, именно от тебя, о дорогой мой, я отдам за тебя все, только не останавливайся…
И Жданов не останавливается, и мне так хорошо, хорошо, я узнала истину, я узрела свет, это то самое обещанное, это земля обетованная – моя земля на твоих пальцах, все мое счастье в твоих руках.
– Становись на колени, – хриплым, чужим голосом говорит Жданов, когда меня перестает трясти.
– Нет, не так.
Я уже немного могу соображать.
– Не торопись.
Я приподнимаюсь, мокрая, распаленная, готовая продолжать, но желающая теперь и его немного помучить, продержать на той тонкой грани, на которой только что балансировала сама. Прижимаюсь губами к его губам, требовательно впускаю язык в его рот, а рукой забираюсь под футболку. Нахожу соски, царапаю их ногтями. Больно, милый? Хочешь?
Я тоже тебя хочу.
Но сегодня прелюдия не будет длиться долго. И торопливо, почти машинально я целую шею, потом грудь и живот… Меня интересует не это.
Провожу по выпуклости на брюках, удовлетворенно вздыхаю.
Вот что меня интересует.
Расстегиваю ремень (Жданов все же немного помогает мне, потому что мои руки дрожат и плохо слушаются), наклоняюсь над возбужденной плотью, в восторге вдыхаю мужской запах. Он сводит с ума, он заставляет забыть обо всем, но я не разрешаю себе отключиться. «Собралась, – холодно командует внутренний голос. – Надо постараться».
И я стараюсь, изо всех сил стараюсь. Жданов сейчас в моей власти, как только что я сама была в его. От меня зависит, как он кончит и когда, если я сейчас все прекращу, ему будет очень плохо, и осознание этого наполняет тяжелой радостью мое сердце.
Сейчас он мой – абсолютно. До дна.
– Осторожнее, ты слишком хорошо это делаешь, я могу не сдержаться, – предупреждает Жданов.
– Тогда на коленки? – чуть отвлекаюсь я.
– Давай…
И я разворачиваюсь спиной, а проще сказать, задницей, и чувствую, как Жданов входит в меня – и снова все исчезает, все растворяется, только тяжесть моего тела на локтях, мои выпростанные соски, трущиеся о старое покрывало, и Жданов сзади меня. Жданов, Жданов, Жданов…
Мой, только мой, больше ничей.
Я чувствую, что Жданов скоро кончит, и инстинктивно подмахиваю, стремясь помочь, ускорить финал. Сжимаюсь так сильно, как только могу. Не сдерживаю рвущиеся наружу стоны. И наконец ощущаю, что все, действительно все, и это так хорошо, хорошо… Так правильно.
Жданов выходит из меня, и я несколько раз вздрагиваю крупной, странной дрожью, и он прижимает меня к себе, и ласково целует в лоб. И я утыкаюсь ему носом куда-то в подмышку, не в силах расстаться с ним и его запахом, и плачу…
– Что с тобой? Все хорошо? – встревоженно спрашивает Олег.
– Все отлично, – улыбаюсь я сквозь слезы. – Просто замечательно. Спасибо, любимый. Спасибо, солнышко. У меня просто нет слов.
«Ты же мне его дал, Господи, – говорю я. – Ты дал мне его и это небо, и землю. Ты так щедр – так безгранично милостив. Смотри же, я Твоя, я вся – на острие Твоей воли. Ты можешь казнить и миловать. Смотри же Сам, есть ли на мне грех. И да будет воля Твоя, суди, как считаешь нужным».
2
У тебя совсем другое, чтобы было с чем играть.
«Агата Кристи»
Жданов красив, и сам не знает об этом.
Я лежу, уютно устроившись на его груди, и глажу его руки. Такие красивые мужские руки – крупные, с широкими кистями, с пробивающейся сверху темной растительностью. Жданов вообще отличался повышенной лохматостью, что мне безумно нравилось. И пальцы были красивыми, не так, как тонкие нервные пальцы интеллигента, иначе. Пальцы, которые умели так много: чистить овощи, штопать, шить, готовить наживку, стучать по клавиатуре, доводить меня до оргазма. Сама не замечая, начинаю их целовать – нежно, трепетно, благоговейно. Будто молясь, будто благословляя.
Будто стремясь сказать «спасибо» – за все.
– Вер, ну что ты делаешь, – смущенно говорит Олег. – Ты с ума сошла, что ли…
– Не сошла. Я тебя люблю. И твои руки. И тебя самого. Пока жива, буду любить…
– Вера…
А я не слушаю его, целую, целую, целую, словно стремясь остановить мгновенье, законсервировать его, оградить нас двоих от всего, что снаружи. Чтобы были только я и он – в этом доме, чужом и родном одновременно, будто выплывшем из далекого детства.
– Вера, ты опять хочешь, что ли? Ты меня совсем замотаешь…
– Ты знал, на что шел. Я предупреждала.
В этот раз все было иначе. Нежнее, медлительнее, тоньше. Желание, острое и почти нестерпимое, уже спало, и поэтому можно было просто лениво наслаждаться друг другом, никуда не торопясь, ласкаться, перебирая оттенки ощущений. Было в этом что-то гедонистическое, эпикурейское – в сладком растягивании наслаждения, в томительном исследовании реакций чужого тела.
А когда мы нацеловались и натискались вдоволь, я отвернулась к стенке, и Жданов вошел в меня сзади, и снова все как будто исчезло, растворилось, осталось только «здесь и сейчас», бесконечно прекрасное, плачущее, невозможное.
А после, когда кончилось и это, я лежала рядом и шептала:
– Ты мое благословение, Жданов. Ты мое счастье…
– Вера, ты идеализируешь…
– Пусть. Хочу и буду.
Но если и была здесь идеализация, то, наверное, совсем чуть-чуть – за тот год, что мы были знакомы, я успела очень хорошо его узнать, как и он меня, собственно. Я принимала Жданова со всеми его особенностями и недостатками – с холодной отчужденностью, иногда на него находившей, перепадами настроения, мелким и детским эгоизмом. Все это в моих глазах не делало его хуже, потому что было составными частями его самого, его личности. Его неповторимого мироощущения, в которое я однажды провалилась, как в омут, и не захотела выныривать обратно.
Справедливости ради, и Жданову перепадало немало, я ведь тоже вовсе не являлась уравновешенной натурой, и была, пожалуй, так же эгоцентрична, как и он, а может быть, и гораздо больше. То, что мы так странно совпали, было само по себе удивительно. У нас было много общего, но не меньше разделяло – от взглядов на жизнь до бытовых привычек.
Однако же мы были необходимы друг другу. Во всем своем эгоцентризме необходимы. И тянулись к друг другу из эгоистического желания сделать себе хорошо… Закрыться друг другом от холодного внешнего мира, в друг друге искать поддержки и опоры.
Мое одиночество и его усталость сошлись, образовав крепкий тайный союз. Тайный – так как мы оба были не свободны и не собирались это менять. Было слишком много обстоятельств, препятствующих формальному объявлению миру об этой связи. И мы стали любовниками – любовниками в традиционном смысле, встречающимися изредка и украдкой, скрывающимися от чужих любопытных глаз.
Никто не знал о том, что мы сняли этот дом в глуши, чтобы провести отпуск вместе.
Место выбрал Жданов, а я молчаливо согласилась с его решением. По его словам, дом на «хуторе» в двадцати километрах от города принадлежал приятелю, парнишке, у которого здесь жили прежде дед с бабкой.
Любовь к частным домам была одним из тех факторов, что объединяли нас с Ждановым. Объяснялось это, конечно, просто, и он, и я провели детство именно в доме, а в городскую квартиру переехали уже во взрослой жизни. И для меня, и для него дом был частью детства и взросления, местом, где ты чувствовал себя привычно и в безопасности.