Наталья Царёва – Три глотка одиночества (страница 17)
Я невольно провожаю взглядом ее руку…
На вершине горы стоит храм. Это мое первое и главное впечатление, и чем оно вызвано, я не представляю. Должно быть, сыграло свою роль колоритное название этого места-мира-горы да и общая массивность строения. Ну и то, конечно же, что находилось оно на вершине, так близко к сверкающим синим молниям…
Что стоит на горе? Храм.
Вопрос о том, кому мог быть посвящен храм на Лимбо, задавать отчего-то совсем не хотелось. С другой стороны, совсем даже не факт, что это был именно храм да и вообще какое-либо культовое сооружение. Скорее всего, к религии оно не имело ни малейшего отношения.
– Что это? – кивнула я в сторону странного здания.
– Библиотека-на-Лимбо, – скороговоркой ответила Элеонора. – Здесь хранятся списки всех законных дочерей и сынов Домов. Здесь мы можем узнать, как найти твою Валентину. Поднимайся скорее, поверь, у этого места хорошая стража, и мы на свободе лишь потому, что я старалась проявить столько осторожности, сколько вообще возможно… Думаю, свобода ее вполне стоит.
Я поняла, что придется вставать.
– И почему это, интересно, судьба так жестока ко мне? – задумчиво поинтересовалась я у неба. Ответа не было. Я вздохнула. – Ладно, пойдем. Выхода нет.
И почему это строчки «Сплина» вспоминаются у меня всегда именно в те моменты, перед которыми в жизни все пойдет наперекосяк? Давно я уже заметила странную эту закономерность… Нет, правда, непонятно, играют ребята здорово, и песни у Александра Васильева классные…
– Тьфу-тьфу-тьфу, – суеверно сплюнула я.
7.
– Видишь ли, превращение людей в животных и животных в людей возможно только… хм… в Пурпуре. В так называемой Реальности ничего подобного произойти не может. Выходя из Пурпура, ты тем самым…
Это Элеонора. Отвечает на мой вопрос о том, почему я столь резко и неожиданно для меня самой сменила галочье оперенье на свой родной человеческий облик. Я слушаю вполуха. В принципе, я давно знаю ответ, и слова предсказательницы – только подтверждение очевидного.
Ох, и крутая же она, эта гора!
– Вообще-то где-то здесь должна быть лестница. Последние сто метров подъема без специального снаряжения не одолеть.
Это снова Элеонора. Я вообще-то немного зла на нее за то, что она меня кинула во время нашего с ней полета, но не всерьез. Если бы не она, меня бы здесь вообще не было.
– Ты была уже здесь?
– На Лимбо? – легкая заминка голоса. – Да, приходилось однажды.
Я не спрашиваю зачем. Меня осеняет догадка: она приходила затем, чтобы узнать, нет ли ее в этих самых списках «списках сынов и дочерей Домов». Не зря же она еще так странно уточнила тогда «законных сынов и дочерей»…
Как все, оказывается, на самом деле, банально!
Только странно, а где же тут обещанная охрана? Я не замечала ничего похожего. Впрочем, может быть, Элеонора действительно мастер маскировки, и я всего лишь жалкое подобие доктора Ватсона в самую сосредоточенную его минуту. Неприятная роль, должна заметить.
Хотя одни только молнии чего только стоят… Посмотрев на то, какими причудливыми змеевидными кольцами и полосами переплетаются они друг с другом, будто играя, а, может, под видом игры вступая в смертельную схватку, действительно понимаешь, что попал в какое-то совершенно особенное и неземное место.
Но я не удивлялась. Я давно уже не удивляюсь. Даже горе, склоны которой надежно хранил серый туман, даже Элеоноре, превратившейся в белого почтового голубя, даже себе, упавшей с высоты третьего этажа и не сломавшей ни руки, ни ноги… Это последнее, пожалуй, было достойно удивления больше всего.
Но я не удивлялась. Сил не было, ни физических, ни душевных.
Устала я. Той усталостью, которую не зря называют «мертвой», потому что в таком состоянии смерть действительно начинает обнаруживать некоторые приятные свои стороны.
Например, покой. Отсутствие необходимости куда-то ползти, цепляться за ненадежные каменные выступы и клочки сухой травы, переругиваться с Элеонорой. Ругалась я, конечно, скорее по инерции, и так было ясно, что идти надо. Но перебранка, тянувшаяся ни шатко, ни валко, не затихавшая от одного моего ослиного упрямства, хоть как-то позволяла выпустить пар.
Лично мне это было необходимо.
В конце концов, мы все-таки набрели на лестницу.
Набрела, как это ни странно, я. Ткнулась в сторону в поисках более пологого склона, по которому можно было бы подняться на вершину горы, и обнаружила выдолбленные кем-то в камне ступени.
Ошалев от такой удачи, я на мгновение замерла. А потом бросилась к этой спасительной лестнице, как бросаются истосковавшиеся жены к мужьям после долгой разлуки – слету, смаху, не веря в свое счастье, не веря, что то, о чем так мучительно и долго мечталось, наконец здесь, и, значит, все будет хорошо, потому что не может же быть иначе теперь, когда все мечты и надежды… И в этот момент долгожданные вырубленные в скале ступени действительно были для меня воплощением всех надежд и мечтаний, честное слово, мне сейчас кроме них ничего не было нужно… Даже столь физически необходимый отдых, даже то, ради чего я пришла сюда, даже родная моя Валентина…
Было в этом равнодушии ко всему кроме внезапно обретенной радости что-то страшное, но что именно – этого я сказать не могла.
Теперь, когда все мечты и надежды…
Это походило на заученную когда-то формулу, в голове кружились обрывки мыслей, но я так и не смогла понять, почему эти слова вызывают у меня такое чувство – странное, настораживающее, неприятное и ностальгическое одновременно.
***
Мы стояли у высоких дверей Библиотеки. Двери словно врастали в камень горы, тяжелые, узкие, такие же неподвижные, как скала.
В голубых глазах появился неожиданный страх.
– Ну, пойдем же… – хрипло сказала Элеонора. Непонятно отчего откашлялась и покачала недоумевающе головой.
Я вздрогнула.
Гора давила даже здесь, на вершине, может быть, давила даже больше чем у подножия, туманами и тишиной. Исчезнувшие внезапно синие молнии только усиливали это впечатление, потому что в самом исчезновении была какая-то тайна, и я вовсе не была уверена, что хочу эту тайну разгадывать.
Повинуясь голосу Элеоноры, я протянула руку к золоченой резьбе. Почему-то не сомневаясь, что открыть дверь мне не удастся.
Но она поддалась легко.
Я вошла.
В первое мгновение ничего не увидела – здесь было темно. И еще и сыро к тому же, в воздухе ощутимо носился запах никогда не проветриваемого помещения. Такой запах бывает в подвалах и надолго оставленных хозяевами квартирах: затхлый, обескураживающий.
Что-то прошуршало в углу.
Мышь?
Я сама удивилась нелепости своей мысли. Какая же может быть мышь в таком непонятном месте.
Хотя, может быть, именно здесь мышам самое и место?
Я услышала за собой чье-то дыхание. Очень захотелось обернуться, но я не стала: и так было ясно, что пришла вслед за мной Элеонора.
Несколько секунд мы молчали.
– Мы должны позвать… – наконец неуверенно произнесла она.
– Кого? – не оборачиваясь, спросила я.
– Э-э… библиотекаря.
– Хорошо. Зови.
Посопев еще немного, она заговорила. Голос был какой-то смущенный, словно она не знала, имеет ли право говорить все это:
– Мы пришли, чтобы узнать кое-что о Доме Гольц, из которого выходили Короли и Королевы последних тысячелетий. Мы преодолели все преграды, мы терпели лишения, и это знание необходимо нам.
Ни звука в ответ.
Тишина.