Наталья Царёва – Мракобесия (страница 10)

Я мечтательно улыбнулся.

Прогрессивная формация, если она действительно прогрессивна, неминуемо будет расширяться вовне, расти, распространяться вокруг себя, захватывая все новые и новые клетки общественного организма.

Быть может, кто-то решится сравнить этот процесс с опухолью.

Я был склонен понимать его скорее как рост младенца в утробе матери.

В конечном итоге ведь и моя жизнь была посвящена тому, чтобы с младенцем ничего не случилось, чтобы ничто не мешало ему набираться здоровья и жизненных сил.

Возможна, моя работа была не столь почетна, рискованна и очевидна, как скажем, дело, которым занималась любовь моего детства – Витка.

Но ведь и то, и другое посвящены одной цели, одной и той же страстной, судорожно взлелеянной в наших ладонях и душах – мечте.

…А мечта – как это на самом деле тонко! Тонко, ранимо и уязвимо. Мечта совсем как ребенок. Беззащитна.

Эта-то мечта и гнала нас из наших светлых белых домов на залитых солнцем полянах, из наших взбудораженных, невероятно деятельных технополисов – в совершенно чуждый нам мир, во мрак и темень безумия, что начинались за пограничным столбом.

Это закон исторического развития: прогрессивная общественная формация, если она действительно прогрессивна, обязательно будет расширяться вовне себя.

А значит, вопрос состоял всего лишь в том, прогрессивна она или нет.

Собственно, этот вопрос существовал только для наших оппонентов – то бишь для всего остального мира… Но борьба с превосходящим противником – это всегда было столь же рискованно, сколь и благородно.

А наша философия, наша мечта вовсе не была чужда благородству – о нет!

Напротив. Благородство было в самой ее крови, в самой сути.

Некое благородное безумие. Один ничтожный шанс из тысячи: быть может, нам повезет, и окажется…

Окажется, что пресловутые «законы исторического развития» сегодня как раз на нашей и ничьей другой стороне.

…Остаток этого дня я провел за драгоценными моими канцелярскими, изжелто-коричневыми папочками, за сухими выписками из архивных дел, пестрящих кровавыми подробностями газетных вырезок и только своими кратенькими, скупо сформулированными на школьных листочках в клеточку предположениями. Я, словно в последний раз, любовно сортировал документацию, делал аккуратные сносочки-примечания, кое-что, находившееся ранее только в рукописном виде, перепечатал и вывел на принтере – словом, занимался всей той нудной, но совершенно необходимой ерундой, когда нужны только время, усидчивость и знание правил оформления всей этой рутины. Необходимость этой работы заключается не только в том, что твой труд становится доступен для восприятия прочими грамотными носителями того же языка, как и тот, на котором он написан, но и в том, что порой, во время очередного раскладывания старой и уже набившей оскомину проблемы, в голову приходят совершенно новые, неожиданные и дерзкие мысли, позволяющие взглянуть на дело с совершенно другой стороны. У меня у самого сотню раз такое бывало, и я знаю множество людей, которые могут подтвердить справедливость этого утверждения.

Конечно, сегодня я не мог уже выдумать ничего принципиально нового, но передо мной такой задачи и не стояло: основная схема была уже выстроена, и легко и естественно, словно сами собой укладываясь, вырастали на собранном материале, на твердом фундаменте фактов аккуратные, стройные ряды кирпичиков-предположений… Да, здание требовало еще косметической отделки, кое-где нужно было подштукатурить стены, побелить потолок, вставить двери в проемы и стекла в окна, но главное, стены были уже выстроены, они поднимались легко и гордо, ровно, без малейшего напряжения, так что я был уверен, – да, – я чувствовал, все сделано правильно, и основная концепция моих рассуждений найдена верно, и значит, я прав, прав, и не зря были потрачены эти полтора мучительных года.

И все это было радостное, ни с чем не сравнимое чувство. Знаю: это было чувство удовлетворения, уверенного осознания хорошо выполненной работы и сладкого, щемяще интимного понимания того, что работа эта твоя очень нужна, что где-то в больших светлых городах результатов ее ждут не дождутся серьезные, занятые важным делом люди, люди родственные тебе, ведь им тоже знакома эта радостная, щемяще интимная мука и страсть.

Так я проработал до самого вечера, а вечером, под тихое тиканье часов, приглушенные вопли популярной секс-бомбы, доносившиеся от соседей сверху и, словно бы угасающее, но все никак не способное погаснуть совсем тление забытой в пепельнице сигареты, состоялся у нас с Марийкой разговор, разговор вполне мною ожидаемый, но оттого не менее тягучий и неприятный.

Ведь так бывает: знаешь, что заболит, и вроде бы смирился уже с предстоящей болью, и как будто бы уже ждешь ее, и вот она приходит, и получается у нее это как-то совершенно неожиданно, и ты уже не думаешь о том, что знал, что был предупрежден о ее визите, а только лежишь с закрытыми глазами и тихо стонешь сквозь зубы.

– Влад, мы сможем еще вернуться сюда? – прямо спросила меня она.

Я глотнул воздуха, с мазохистским наслаждением втягивая в себя ненавидимый никотиновый смрад. Ответил.

– Вряд ли. Если даже это и произойдет, то не через один десяток лет. И это будет уже совсем не тот город, в котором ты родилась.

– Понятно, – спокойно констатировала она. – Значит, друзей, работу – все это придется бросить.

Я стиснул зубы.

– У нас тоже болеют, и нам тоже нужны врачи. Ты найдешь себе дело.

– Ты знаешь, что я не об этом.

Визгливые вопли сверху вдруг стали громче.

– Здесь я действительно нужна, здесь клиники переполнены и каждая медсестра на вес золота, что уж говорить про дипломированных специалистов… У вас, мне так думается, довольно и своих докторов. Я читала где-то, в вашем регионе это одна из самых популярных профессий.

Да, я знал об этом.

– Да и методики лечения у вас наверняка здорово от наших отличаются. А значит, это еще большой вопрос, будет ли котироваться мой диплом.

– Дорогая моя, я сделаю все, что смогу…

– Да, конечно. Не думай, я не боюсь, мой выбор уже сделан. Я всего лишь пытаюсь трезво оценить ситуацию.

– Марийка…

– Подожди, дай мне сказать. Я всю жизнь, с самого детства, мечтала об этой работе, с тех пор, как… как умерла мама. Черт, вот видишь, до сих пор трудно это выговорить: как мама покончила с собой. Я просто не вижу себя в какой-то иной роли. А заниматься детьми, хозяйством… я знаю, конечно, что ты мог бы меня содержать, но ты же понимаешь, это абсолютно неприемлемо для меня.

– Да.

– Так что мы имеем в сухом остатке? А в остатке мы имеем, что здесь я как-никак, а все-таки нужна и даже очень, это я тебе честно скажу, а буду ли нужна там – это еще под бо-ольшим таким вопросом.

– Ты будешь нужна мне, – сказал я, прекрасно понимая всю несостоятельность этих слов. Но я должен был их сказать.

– Тебе? Да, конечно. Собственно, только поэтому-то я ведь и еду. Но, Влад, ты же знаешь, я не жена, вернее, я не только жена. Кроме любви, кроме семьи есть еще Дело, которым я занимаюсь. Тебя еще не было у меня, а Дело уже было и было давно.

Ну что я мог на это сказать?

– Прости.

– Что? Да нет, это я должна просить прощения за то, что порчу тебе настроение. Просто я хотела проверить, правильно ли понимаю ситуацию. Оказывается, правильно. Извини.

Я обнял ее за плечи. Глаза у нее были сухие, это точно. Только кто знает, что творилось в ее душе…

Если бы мне пришлось отказаться от своей работы это было бы немножко похоже на смерть. Имел ли я право просить ее об этом?

Впрочем, ведь она сама делала выбор, я же ее не заставлял…

Ага. Только поставил в такое положение, из которого не было никакого другого реального выхода. Не могла же она меня бросить.

Хотя почему это не могла?

– Да еще по нашим буду скучать, – тихо произнесла она. – Ты появился позже, ты не знаешь, сколько всякого у нас было. Ведь они мне как семья… Даже Аркаша с Жанной. Черт! Никогда бы не подумала, что скажу что-нибудь в этом духе.

Я разжал объятья, сказал, выталкивая слова из глотки, как прокуренный воздух из легких:

– Может быть, тебе стоит остаться? В конце концов, ты еще ничего не обещала.

Она чуть-чуть улыбнулась.

– Да нет, я все решила. Пускай уж это будет мой личный подвиг. Уезжали же в Сибирь жены декабристов…

Внезапно стало очень больно – почти физически, душа пылала, как воспаленное горло или лицо в бреду.

– Ты обиделся? Черт, ну что же я за дура такая бесчувственная… Ну прости, прости, зайка, я не буду больше. Ну вот, я же люблю тебя и я с тобой, и всегда буду с тобой, что ты, любимый мой…

Было очень стыдно: она утешала меня, как нянька, ухаживала за мной, а я эти ухаживания, утешения, кашку жиденькую, пюрешко сладенькое – принимал. В то время как сам лишал ее всего, что ей дорого и любимо, и близко, и даже не знал, сумею ли предложить взамен что-либо достойное… Предложить хоть что-то…

Было стыдно.

Глава пятая

В серые безлунные ночи…

Клара

Сизой струйкой несбывшихся фантазий поднимался к потолку дым, серебристыми колечками моей меланхолии звенел CD-проигрыватель, а я сидела, скрестя ноги, на диване и тупо пялилась в ободранную в самом что ни на есть подлинном андеграундном стиле стену. В принципе, можно было бы также тупо пялиться в зеркало, но, во-первых, оно висело на другой стене и, дабы узреть свой усталый лик, пришлось бы потратить энное количество килокалорий энергии, чего оно явно не стоило, а, во-вторых, любоваться на себя в зеркале меня, откровенно говоря, не тянуло нисколько. Была еще, правда, альтернатива в виде запыленного телевизора, но прельщала она меня даже меньше первой, если, конечно, вообще такое возможно.