Наталья Царёва – Иллюзион (страница 2)

– Ты не знаешь, как там Майя?

– Я слышала, она уехала из Города. И вроде замуж вышла, не знаю…

– Уехала?!

– Ну да. Что тебя удивляет?..

Я не сразу нашлась что сказать. Мне казалось, домоседка Майя никогда на такое не отважится.

– Что-то в последнее время повальная эмиграция входит в моду…

– Ну а ты предпочла бы, чтобы ничего вокруг не менялось? – насмешка в веркином голосе была как жгучий перец в мексиканском блюде – неотвратима и закономерна.

Я пожала плечами.

– Ты знаешь, да. Иначе я вряд ли была бы здесь.

– Интересно тогда, почему здесь я… Я ведь вовсе не апологет шаткой стабильности. Наверно, мне просто нравятся здешние места.

– И возможность прозябать с чистой совестью…

– О, ну в этом я никогда себе не отказывала, – возразила Верка.

– Тебе не скучно тут?

– Пока нет. А тебе?

– Конечно же, нет, – безапелляционно отреклась я.

И мне действительно не скучно. «Отвертка» идет под грибы хорошо, и мы заказываем еще, Веркины глаза влажно блестят в сумеречном свете ламп эконом-класса – это местечко вовсе не из элитных, а нам нравится; я рассказываю о своей работе.

У меня не очень-то интересная работа – я пишу о том, как прорвало трубы в девятом микрорайоне и что думает по этому поводу администрация, что в тридцать второй школе затеян капитальный ремонт, а собак с городской свалки больше не отстреливают – это не очень интересная работа, правда, но она прекрасно заполняет день и с ее помощью тоже можно зарабатывать деньги.

Верка слушает внимательно, по минимуму отпуская язвительные комментарии – обойдись она вовсе без них и это была бы не Верка, – нести безответственную чепуху легко и приятно; мы пьем за стабильность, мою работу и берем еще; Верка благостно кивает официанту, и сквозь полный резкой смеси бокал ее еврейско-польское лицо кажется неимоверно искаженной копией морды Сфинкса: нос расплющивается, как будто его совсем нет, и глаза приобретают равнодушное и почти бессмысленное выражение, хотя мы ведь выпили еще совсем мало…

Наконец я выговариваюсь, и в воздухе виснет молчание, смешиваясь с сигаретным дымом, оно густеет, становится плотным, тяжелым до невыносимости, и в порядке светской беседы Верка задает мне вопрос о Павле – ведь этого же не может быть, чтобы две подруги при встрече не потрепались о мужиках, диетах и тряпках…

Веркину личную жизнь мы не обсуждаем – она слишком хаотична, непоследовательна и с трудом поддается разумному анализу, даже я не знаю имен всех ее ухажеров и порой сомневаюсь: а помнит ли их она сама?

– С Павлом все по-прежнему, – тоскливо, но честно отчитываюсь я. – То есть никак…

– Одного я не понимаю, – хмыкает подруга, – что ты с ним возишься, если он тебе по барабану…

Я угрюмо молчу: крыть нечем.

Павел – это совсем особенная лав стори.

А если задуматься, то никакая не лав да и, пожалуй, не стори, а моя дурацкая глупость, нерешительность и, наверное, в какой-то степени, боязнь одиночества: я еще не говорила, какой я параноик в глубине души? Так вот, говорю… Отдых в свободное от работы время. Бесплатная физкультура по вечерам.

Мда, такому цинизму, наверное, и Верка позавидовала бы.

Ей в этом отношении всегда было проще: она была куда более уверенной в себе да и, наверно, просто раскрепощенной.

…Это был самый обычный вечер, вечер, когда мы (вернее, в основном я) оправдывали все свои неудачи, все свое нытье, апатию и лень «объективными обстоятельствами» и топили в алкоголе «неразрешимые противоречия» – как ни странно, после пары бокалов они оказывались вполне разрешимыми, и думалось даже, что не сегодня-завтра все изменится, я найду выход из безвыходного положения, перестану жаловаться и начну действовать, возможно, даже уеду из Города, оставив опустевшую квартиру и воспоминания (но это был самый сомнительный пункт, просто любой прорыв ассоциировался с переездом), и смогу быть настолько сильной и умной, чтобы одним махом порвать с Павлом и не мучиться угрызениями совести.

Комплекс неудачника? С чего бы?

Впрочем, я-то знала, с чего. Были в моей жизни такие Ватерлоо, после которых только и оставалось, что бултыхаться с бокалом дешевого спиртного в бездонном омуте Неразрешимых Противоречий, презирая себя, а заодно и весь окружающий мир.

Я никуда не уеду.

Хотя бы потому что уезжать не хочу.

Я однажды уже поменяла кардинально место жительства – Город был моей тихой гаванью, уютной пристанью среди бурь, как ему это по своей сущности и положено.

Эта шаткая стабильность была моей мечтой, шепотом самой себе рассказанной сказкой.

Ничего хорошего я здесь не делала, но ведь и плохого тоже. А это главное.

Этический пат, безвременье, душевное равновесие ценой счастья.

Впрочем, это всего лишь красивые слова.

…Окунувшись с головой в свои невеселые мысли, я не заметила, что Верка давно уже что-то поговорит.

– Ты бесстыжая и ничего не слушаешь, – упрекнула она меня.

– Прости, – я сделала вид, что мне совестно. – О чем ты бишь?

– О чем, о чем… Я говорю, поехали на катерочках покатаемся!

– Ты с ума сошла! В такое время?

– А почему, собственно, нет? Праздник сегодня или как?

Я мысленно застонала. Когда на Верку нападал бзик, сделать с ней что-то не представлялось возможным.

– Какой к черту праздник?

– Ну не просто же так мы пьем… Мы же, в конце концов, не алкоголики. Ритка, собирайся, хватит ломаться.

– Вер, ну подумай, какие катерочки? Осень же, на улице холодно, и темно…

– На набережной фонари горят, не переживай… И вообще, Рит, тебе не кажется, что в твоей жизни не хватает здорового экстрима? Ты еще давай вспомни о простудных заболеваниях и теплой одежде… А если тебя не прельщает компания из такой скромной персоны как я, так ведь это вопрос решаемый, можно кому-нибудь позвонить и…

– Не надо никому звонить! – я протестующе подняла руки. – Думаю, мы вполне обойдемся своими силами…

– Ну и чудненько, – кажется, этим предложением Верка только и хотела меня припугнуть, так что я даже пожалела о сказанных второпях словах. – Пошли.

Пришлось ехать.

– «Странные праздники», – тихо цитировала себе под нос я, покидая «Лиль». – Вот уж воистину «что-то меня мутит от этого веселья»…

Верке на мои литературно-музыкальные аллюзии было плевать, ей приспичило покататься на катерочках и больше ее ничего не интересовало.

Из нее вышла бы прекрасная Мюмла – веселая, бесшабашная, а что эгоцентрик до мозга костей – так ведь Мюмлы другими и не бывают… И не должны быть другими, вот что самое замечательное.

Впрочем, это оказалось действительно хорошо.

Крошечный двухместный катер поднимал миллиарды брызг, на всей реке мы были одни – больше таких сумасшедших не оказалось, – в воде тонули отражения фонарей, я замерзла, промокла, зверски проголодалась и, кажется, почувствовала немного то настроение праздника, о котором говорила Верка. Все-таки она как никто улавливала первые признаки моей приближающейся депрессии и как никто умела их снимать.

Мы провели на реке два часа, как будто бы завтра был выходной, как будто не нужно было рано вставать и идти куда-то, и поехали ко мне греться. Верка настояла на том, чтобы зайти по дороге в магазин и купить все, что нужно для глинтвейна: она неплохая кухарка, когда ей этого хочется.

Серая Сволочь приветствовал гостью счастливым мурлыканьем, и квартира, в которой я жила уже два года, показалась как никогда обжитой и уютной, это, и правда, был один из самых радостных вечеров на моей памяти за последнее время…

Глинтвейн был горячим и терпким, как и пролагается глинтвейну, на сковородке шкворчала хоть и рискованная в данном случае, но, на наш взгляд, прекрасно подходящая к делу картошка с салом, праздник, несмотря ни на что, кажется, удался, и я искренне поблагодарила Верку.

– Ты просто чудо, – сказала я. – Не буду спрашивать, что бы я без тебя делала, потому что я и представить этого не могу, ты же знаешь. Кстати, может, ты все-таки скажешь мне, что же это были за новости, ради которых мы должны были встретиться? Или это был только предлог?

Кажется, Верка растерялась.

– Неужели я не сказала… – недоумение едва не переплескивалось через край ее задумчивых карих глаз. – Черт, я ведь действительно совсем забыла. Прошел слух, что Венедикт в Городе.

Глава вторая. ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ЗА ЧЕРТОЙ ГОРОДА…

Что толку

Говорить другим,