Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 23)

— Не сразу. Как только мне стало немного лучше, я попросил руки Ольги у её матери и получил недвусмысленный отказ, потому что родители Ольги не хотели, чтобы она так быстро осталась вдовой. Это было 18 июля.

— Местных эскулапов я бы всех выгнал в шею, — сказал Саша. — Ну, кроме, Пирогова. Герр Штраус! Вы всех нас переживёте! Какие-такие два года? Вы свои главные вещи ещё не написали. Где вальс «Голубой Дунай»? Где оперетта «Летучая мышь»? Вы это за два года написать собираетесь?

— Саша видит будущее, — пояснил Никса.

— Я наслышан, — кивнул композитор. — Вальс «Голубой Дунай»? Оперетта?

— Именно, — сказал Саша. — «Голубой Дунай» — лучший вальс всех времён и народов. «Летучая мышь» — лучшая оперетта всех времён и народов. Я видел в будущем золотой памятник, который венцы поставят вам в Штадтпарке. Но точно не через два года. Придётся немного подождать.

— Золотой памятник? — переспросил Штраус.

— Я не вполне уверен, что он полностью золотой, — признался Саша. — Возможно, позолоченный. Но смотрится красиво. Вы стоите, держите скрипку и ведёте по ней смычком. А над вами белая арка с барельефами танцующих пар.

— И когда его поставят?

— Он начала следующего века, кажется, — вспомнил Саша.

— То есть не два года, а сорок лет? — переспросил музыкант.

— Где-то так, — усмехнулся Саша. — За точные цифры не ручаюсь. Хотите я попрошу Пирогова вас посмотреть? Он человек компетентный.

— Не надо, — задумчиво проговорил гость, — я вам верю. Но есть ещё одно препятствие. Несколько месяцев назад я узнал, что Ольга невеста, она помолвлена.

— С кем? — поинтересовался Саша.

— Не знаю, — композитор пожал плечами с показным равнодушием. — Ещё осенью она собиралась встретиться с Антоном Рубинштейном.

— Вы зря ревнуете, — усмехнулся Саша. — Если уж эти чопорные Смирнитские отказали вам, в то, что они согласились принять в семью крещёного еврея, я не поверю никогда.

— Может быть, кто-то другой? — предположил Никса.

— У девицы надо спросить, — сказал Саша. — По своей ли воле?

Вечером, пока Штраус дирижировал очередным концертом в Павловске, Саша писал письмо Ольге Смирнитской.

'Любезнейшая Ольга Васильевна!

Сегодня я имел счастье познакомиться с великим Иоганном Штраусом.

Вы, наверное, слышали, что я немного вижу будущее. Я заглянул в его.

Впереди у него несколько десятилетий, а не два года, как ему сказали невежественные лекари и думал он сам. Надеюсь, я его ободрил.

Свои главные произведения он ещё не написал, и они переживут его по крайней мере на столетие. Я видел в будущем золотой памятник, который ему поставят в Вене. Это произойдёт примерно в начале грядущего двадцатого века.

Он сказал, что до сих пор любит вас.

А вы?

Правда ли, что вы помолвлены?

По любви ли это? Или «для бедной Тани все были жребии равны»?

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Вернувшись ночью после концерта Иоганн Штраус тоже сел за письмо.

'Мой возлюбленный ангел Ольга!

Сегодня (точнее вчера) я был приглашён к юному великому князю Александру Александровичу, который слывёт гением и ясновидящим. Он предсказал мне будущее.

По его словам, впереди у меня долгая жизнь и великая слава.

Он спросил люблю ли я тебя до сих пор.

Как же я могу не любить тебя, Ангел Ольга? Я всегда буду любить тебя, несмотря на твою неверность.

Для тебя одной я был рождён.

Я буду теперь писать тебе каждый день, преследовать тебя после концерта до дома, каждый день по двадцать раз проходить под твоими окнами и посвящать тебе музыку, что будут публично подтверждать афиши.

Я храню твой драгоценный подарок — прядь твоих великолепных волос. Целовать их — моё постоянное занятие. Днём и ночью твои прекрасные волосы из-за моих горячих поцелуев подвергаются нападению.

Я привожу их в ужаснейший беспорядок, стараюсь потом разгладить и целую снова и снова.

Твой очаровательный портрет и сейчас со мной.

Великий князь дал мне надежду и сказал, что попытается выхлопотать для меня дворянство, так что и это препятствие на пути нашей любви растворится, как облака после грозы под лучами солнца.

Но осталось ли хоть толика любви в твоём сердце, чертёнок-Ольга?

Или ты совсем забыла твоего несчастного Жана?

Ты когда-то писала, что готова умереть со мной…

Твой покинутый Жан'.

Отправить письмо было не так просто. Ольгину подругу Паулину, которая в прошлом году передавала его письма, взбешённые родители Ольги выставили из дома.

Но это была не единственная возможность. Был ещё дядя Ольги, который всегда сочувствовал их любви и просил за них перед Ольгиным отцом. Но Василий Смирнитский сказал, что никогда не даст своего согласия.

И был граф Леон Соллогуб, настоящий русский аристократ, родственник князей Горчаковых, офицер лейб-гвардии Преображенского полка, государственный советник и камергер двора Его Величества.

Несмотря на высокое происхождение и статус, граф не стеснялся называть Иоганна своим другом и пытался просить за него перед Ольгиной матерью. К сожалению, безуспешно.

Прошлым летом Иоганн посвятил графу серию вальсов.

На его адрес он и послал письмо.

Уже утром Саша получил ответ от Ольги Смирнитской.

Глава 11

'Ваше Императорское Высочество! — писала Ольга. — Это неправда, что я невеста. Мои родители специально распустили эти слухи, чтобы Иоганн сам отказался от меня.

Но и с нашей любовью не всё так просто.

В прошлом году Жан так и не решился поговорить с моим отцом, он боялся этого разговора, как огня. Говорил, что, если получит отказ, тут же умрёт на месте.

Он попросил поговорить с папа́ своего друга графа Соллогуба, что для отца стало свидетельством трусости и нерешительности Штрауса.

Жан боялся написать обо мне своей матери, когда стало понятно, что мы не сможем жить в России из-за неприятия его моими родителями.

Он не решался написать матери три недели! Да, в конце концов, написал. И его мать тоже не приняла меня как невесту, хотя и не так резко, как мои родители.

Он был нерешителен во всём, хотя я рисковала куда больше.

Ваша Ольга Смирнитская'.

'Любезнейшая Ольга Васильевна! — отвечал Саша. — герр Штраус не рыцарь, он менестрель, он таким создан и другим быть не может. Бессмысленно требовать от него доблестей гвардейского полковника. Он бы тогда не был Штраусом.

Всё-таки меня поражает, как женщины, даже умные, склонны предъявлять к мужчинам несовместимые требования.

Да, гвардейский полковник поговорил бы и с вашим отцом, и со своей матерью, и украл бы вас у родителей, чтобы венчаться в придорожной церкви за взятку священнику, в метель, если бы больше ничего не помогло. Но вряд ли он ценил бы вашу музыку и посвящал вам вальсы.

Да, маэстро придётся по-матерински опекать, утешать и вести его финансовые дела (чем сейчас занимается его мать, насколько я знаю), быть его импресарио и периодически отгонять от него поклонниц.

И этого не изменить.