Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 17)
— Я понимаю, поэтому в первый раз спрашиваю.
— Это твои дела сердечные? — поинтересовался Никса.
— Не столько сердечные, сколько общественные.
— Да, ладно! — усмехнулся Никса. — Значит, не забыл Александру Васильевну.
— Понимай, как хочешь.
— Абдул-Меджид Первый сейчас не в лучшем состоянии духа, — объяснил Константин Николаевич. — Он дал всем подданным равные права и кодекс Наполеона, построил железную дорогу, провёл телеграф, но не смог справиться с финансами. Два года назад было объявлено о банкротстве султанской казны, и народ перестал уважать своего монарха. Султан больше не занимается государственными делами, запирается во дворце со своими жёнами и, говорят, запил.
— Это бывает с реформаторами, — вздохнул Саша. — У нас-то как с банковым кризисом?
— Будет финансовый комитет по займу.
— В долги, значит, влезем?
— Влезли давно. Вопрос только в том, иметь ли дело и дальше с Ротшильдом или перейти в Baring Hope. И под какой процент занимать.
— Baring Hope — тоже англичане?
— Лондонский банк. Но Хоуп, вроде, шотландец, а Баринг — то ли немец, то ли англичанин.
— Интересно, почему мы у них занимаем, а не они у нас…
— Саш, я прочитал. Ты на несколько страниц расписываешь это в твоей книге. Самые богатые страны те, где есть конституция, закон один для всех, гражданские свободы и демократические выборы.
— Не пропустит цензура?
— Не пропустит, конечно. Разве что с пустыми страницами.
— Ничего, «Колокол» полностью напечатает.
— Сашка! Я тебе покажу «Колокол»!
— Но почему-то банковые кризисы в тех странах, которые проводят реформы, — заметил Никса.
— Не всё сразу, — парировал Саша, — Турция будет богатой. Лет через 150.
— Угу! Только у России проблемы! — усмехнулся дядя Костя.
— Потому что Абдул Меджид уже объявил равноправие и принял кодекс Наполеона, а папа́ — ещё нет.
— Мне кажется, твой отец должен знать, — сказал дядя Костя, — он ведь ещё не читал твою книгу…
— Всё не решаюсь ему показать.
— Я могу показать, — предложил Константин Николаевич.
— Ну, если меня не упекут немедленно в Алексеевский равелин…
— Ты несовершеннолетний. Так что будем надеяться.
Павловский дворец был построен в классическом стиле, с портиками и колоннами. Но смотрелся довольно скромно на фоне роскоши петербургских резиденций: всего-то три этажа да ротонда над главным входом.
Перед фасадом возвышался памятник Павлу Первому, в ботфортах, с тонкой тросточкой и в треуголке: в изящной позе галантного века.
От памятника на газон и дорожку падала длинная вечерняя тень.
Внутри дворец был не менее роскошен, чем Мраморный. Здесь было всё: и наборные паркеты, и мраморные колонны, и гризайль, и позолота, и расписные потолки.
Тётя Санни встретила гостей в парадных покоях и повела в личные комнаты, тяжело неся свой огромный живот, который не могли скрыть складки шёлка.
— Может быть, тебе моего Андреева прислать, когда начнутся роды? — спросил Саша. — Или Баляндина, он у нас занимается антисептикой. Твой Здекауэр, при всём моём к нему уважении, знает хотя бы, что хлорной известью надо руки мыть прежде, чем прикасаться к роженице?
— Пришли, — низким голосом сказала тётя Санни.
И посмотрела с благодарностью.
— Сашка ещё говорил, что на сносях вино пить нельзя, — заметил дядя Костя.
— Это почему? — возмутилась тётя Санни. — Здекауэр говорит, что полезно.
— Санни, кто Николу вылечил? — поинтересовался Константин Николаевич.
Александра Иосифовна громко вздохнула.
Они оказались в светлой комнате с белыми стенами, украшенными зеркалами в обрамлении витиеватых орнаментов, и светлыми мраморными панелями. По обе стороны от центрального зеркала, напротив окна располагались одна над другой по четыре гравюры. Саша сразу узнал эти картины.
— Боже мой! — воскликнул он. — «Афинская школа»! Не ожидал я увидеть здесь уменьшенные копии фресок Рафаэля.
— «Афинская школа», да, — кивнул дядя Костя. — А как ты думаешь, насколько она меньше оригинала?
— Раз в сто, наверное. Это же настенные росписи выше человеческого роста.
— И что расписано?
— Станцы Рафаэля.
— Где?
— Ну, в Ватикане, конечно.
— Ты их видел раньше? — спросил Константин Николаевич.
— Да-а… наверное, в твоём дворце и видел.
— И знаешь, что это фрески, а не гравюры…
— Видимо, ты мне и рассказал.
— Саш, ты не был в этой комнате. Это кабинет Санни, она вообще редко сюда приглашает, даже родственников. И я тебе точно об этом не рассказывал.
— Мне бы твою память!
— Мне бы твою…
— Художественные альбомы есть, — сказал Саша. — Я их иногда смотрю.
— Да, говорят, собираются станцы перефотографировать, — сказал Константин Николаевич, — только ещё не перефоторграфировали. И изданий нет.
— Дядя Костя, ну, ей богу! Что мне стоит в духе в Ватикан слетать!
— Вот именно! — сказал дядя Костя.
И сел на диван.
— Что там будет через 150 лет в станцах Рафаэля? — поинтересовался он.
— Станцы Рафаэля, — сказал Саша. — Те же самые, на прежнем месте.
— А во владении папы останется один квартал Рима, как ты пишешь.
— Не знаю, сколько там кварталов, но мало. Папский дворец, в котором станцы, останется папским дворцом. Копии делали для тебя? Или для тёти Санни?
— Для Павла Петровича, один итальянский мастер. Дед привёз их из своего европейского путешествия.
— Наверное, прадед хотел выглядеть философом, судя по «Афинской школе», — заметил Саша, — а в историю вошёл самодуром и солдафоном.