Наталья Точильникова – Царь нигилистов – 5 (страница 31)
— Вам надо утроить диспут с Бажановым, — предложил брат.
— Рано, — возразил Саша. — Я в каноне плаваю.
— Ещё Бажанов говорил, что нужно поддерживать науки и искусства, — продолжил Никса, — поощрять всякое полезное предприятие и постоянно стремиться возвести свой народ на высшую степень могущества и благоденствия. Не назначать новых налогов ради роскоши и тщеславия и по возможности избегать войны, всегда разорительной для государства. Ограждать безопасность своего государства мирными сношениями с другими народами, ибо необходимость защищать страну силой оружия самая жестокая для сердца Царя — Христианина.
— Блаженны миротворцы, — процитировал Саша.
— И что нужно издавать мудрые и ясные законы, — продолжил Никса, — по которым каждый легко мог бы знать и свои, права и свои обязанности.
— Не буду я с Бажановым дискутировать, — сказал Саша, — ибо подписываюсь под каждым словом. Особенно по поводу ясных законов, чтобы невозможно было их произвольно трактовать в свою пользу, придавая им совершенно неожиданный смысл. Или царь всё равно над законом?
— Нет, Государь сам должен служить примером уважения к законам и не допускать произвола и несправедливости.
— Совершенно прекрасно! — восхитился Саша. — А вот, чтобы государь соответствовал идеалу Бажанова, и существует право на восстание.
— Сашка! Ты договоришься когда-нибудь!
— Если будешь соответствовать идеалу — неа, не договорюсь.
— Бог есть, — сказал Никса. — Мне перед Богом отвечать.
— Ну, это когда ещё!
— И держать ответ в равном бессилии со своими подданными, но за всех.
— Ладно, пять с минусом, — оценил Саша. — Давай присягу! Евангелие нужно?
— Вообще, да. Но мы же репетируем. Может быть, пока какую-нибудь другую книгу?
— И то верно, — поддержал Саша. — А то будет не совсем правильно, я же не папа́.
Он окинул взглядом комнату. На письменном столе лежали «Два трактата о правлении» Локка, которые Саша недавно дал брату почитать.
— О! — сказал он. — Как тебе Локк?
Воистину! Именно нам этой книге и должен присягать истинный либерал.
— Сойдёт для репетиции, — согласился Никса.
Книгу положили на край стола, и Николай поднял правую руку.
— Именем Бога Всемогущего, пред святым Его Евангелием клянусь и обещаюсь Его Императорскому Величеству, моему Всемилойстивейшему Государю, Родителю, верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови…
Этот текст Саша помнил и даже в немного изменённом виде произносил, преклонив колено перед Никсой на гауптвахте Зимнего дворца. Брат пока ни разу не напомнил и не воспользовался, что делало ему честь.
И теперь Никса во всем обещал повиноваться царю. А если папа́ заставит его приказать Саше что-нибудь противное его убеждениям? Утешает только то, что император, кажется, не знает об этой тайной присяге.
Дальше Никса клялся защищать права и преимущества самодержавия.
И Саша думал о том, как это соотносится с необходимостью конституции, ограничивающей оные права и преимущества. Чтобы принять конституцию, присягу придётся нарушить. Впрочем, витиеватый текст, наверняка, быстро выветривается из головы.
Брат обещал верно служить Его Императорскому Величеству, заботится о пользе государству и соблюдать все постановления о наследии Престола. Ну, если перевести на понятный язык.
Присяга оканчивалась короткой молитвой:
— Господи, Боже Отцев и Царю Царствующих! Настави, вразуми и управи мя в великом служении, мне предназначенном…
Никса едва успел договорить, как дверь в кабинет начала медленно открываться.
Глава 15
Сначала в щель пролезла рыжая лапа, потом наглая кошачья морда, и, наконец, возник Генрих Киссинджер собственной персоной.
— Ой! — сказал Никса и покосился на Коха.
— О! — возразил Саша. — Это ты в спокойной обстановке так лихо отчеканил. А восьмого у тебя будет стресс. Так что Киссинджер очень кстати. Чтобы обеспечить нужный уровень стресса.
Слово «стресс» Никса, кажется, понял, ибо знал английский.
Кот лениво прошёлся около шкафа, на котором стояла клетка с морской свинкой.
— Возьми его хоть на руки, — попросил Николай.
— Не-а, — сказал Саша. — Так читай.
Никса прочитал, сделав пару ошибок и запнувшись на молитве.
— Во-от, — протянул Саша.
— Мне будет Бажанов подсказывать, — попытался оправдаться Никса.
— Но и стресс будет больше.
Саша сжалился над братом, поймал кота и усадил к себе на колени.
Никса прочитал текст ещё раз, теперь чисто.
— Хорошо, молодец, — сказал Саша. — Слушай, ты ведь будешь после присяги принимать иностранных послов?
— Ещё бы! — подтвердил брат. — Мне барон Жомини целый курс дипломатии прочитал под руководством Горчакова.
— Завидую, — признался Саша. — Можешь Бисмарку от меня передать, что он станет канцлером Германии?
— Может быть, Пруссии?
— Германии, Никса.
— Да. Это точно?
— Абсолютно. Как пленение Шамиля.
Незадолго до 8 сентября в Петербург приехал с Кавказа подполковник Николай Павлович Граббе и привёз подробности о взятии Гуниба.
Осадные работы начались ещё 23 августа: устраивались батареи, ложементы для пехоты и подступы, где возможно.
По восточному склону вела единственная тропа на вершину. Со всех остальных крепость казалась недоступной. Только команды «охотников» мало-помалу взбирались все выше и залегали между камнями на едва заметных уступах.
Перестрелка не прекращалась ни днём, ни ночью, но на рассвете 25 августа послышалась усиленная стрельба, и из лагеря главнокомандующего стали видны белые шапки русских солдат, поднявшихся на вершину Гуниба.
Оказалось, что еще с вечера 24 числа, была фальшивая тревога: передовые войска со всех сторон открыли ружейный огонь, забили барабаны, раздались крики «ура», потом все стихло, и защитники крепости успокоились. Тем временем охотники Апшеронского полка воспользовались суматохой, чтобы взобраться ближе к вершине, а перед самым рассветом, подсаживая друг друга, с помощью лестниц и веревок, поднялись под самый верхний обрыв горы с её южного склона.
Стоявший на вершине караул горцев заметил опасность и открыл огонь только, когда добровольцам оставалось взобраться на последний уступ скал, и они быстро очутились на верхней площадке.
Одновременно с северной стороны пошли на приступ охотники Грузинского и Дагестанского полков. На вершине они овладели неприятельским завалом, и мюриды бежали. Все это совершилось так быстро и неожиданно, что Шамиль и ближайшие его наперсники совсем потеряли голову и, боясь быть отрезанными от селения, поспешно бежали туда. Около сотни мюридов, абреков и беглых солдат засели за камни и завалы, защищавшие Гуниб с восточной стороны.
Но оттуда двинулись на приступ русские батальоны. Они были встречены сильным огнем, но он не остановил их. Мюриды, окруженные со всех сторон, бились отчаянно; расстреляв все заряды, взялись за шашки и кинжалы, и почти все легли на месте.
Тогда барон Врангель, зная желание главнокомандующего взять имама живым, остановил наступление и послал к нему парламентера с предложением сдаться, чтобы избежать напрасного кровопролития и спасти жизни себе и своей семье.
Но Шамиль медлил: то предлагал вместо себя выдать младшего сына, то просил отвести несколько подальше войска, когда будет выходить. Все требования отвергли под угрозой немедленного штурма.
Кроме одного: отдалить назад, по крайней мере, милицию, то есть ополчение из местных, дабы мусульмане не были свидетелями унижения имама: всем ополченцам приказали отойти за линию пехоты.
И тогда появился Шамиль, он был верхом, в окружении нескольких десятков вооружённых мюридов. Их встретили криками «Ура!»
Горцев остановили, оставив имаму только троих самых преданных сторонников. Оружие оставили одному Шамилю.
Князь Барятинский принял пленного имама, сидя на камне, окруженный генералами, многочисленною свитой, ординарцами, конвойными казаками и даже милиционерами. Всем хотелось быть свидетелями исторического события.