Наталья Точильникова – Список обреченных (страница 62)

— Ты ее можешь не замечать. Поскольку у тебя ажитированная депрессия: тревога, страх и жажда бурной деятельности. Потому что ты винишь себя и очень хочешь все исправить.

— Да, — сказал Женя, — не спорю. А что в этом неправильного?

— Ваши с Альбицким методы. Я же знаю, как вы рванетесь «исправлять».

— Крис, при всем уважении, твои методы не работают.

Англичанин вздохнул.

— Еще ничего не решено.

— Я вижу к чему все идет.

— Поэтому тебе не стоит досматривать процесс.

— Сорвусь?

— Да, сорвешься. А стоит тебе немедленно, прямо сегодня, купить билет на самолет до Лондона и лечь ко мне в клинику. Деньги на дорогу есть?

— Я не буду этого делать.

— Я ждал этого ответа. Но, знаешь, горько смотреть, как человек гибнет. Я Андрею твое ПЗ перешлю?

— Конечно. Он его и хотел.

— Но я ему скажу все тоже самое.

— Угу.

— Тебе я скинул. Почитай на досуге.

— Угу.

— Андрей будет успокаивать твою совесть, говорить, что ты тут ни при чем, что Дамира судишь не ты, что ты сделал все, что мог. У Андрея большой опыт по усыплению совести — регулярно проделывает такую штуку со своей.

— Я виноват?

— Здесь непрямая связь. Представь себе, что ты поджег лес. Треск горящих деревьев, жар, вой огня, сплошная пелена дыма…

— А там чей-то дом, и он сгорел от моего пожара? Так?

— Не совсем. Так было бы, если бы кто-то дотронулся до программки, которую ты подложил Анжелике Синепал. Вероятность была не нулевая, но, к счастью, обошлось. Здесь другое. Представь себе свой пожар еще раз. Представил?

— Ну, да, — хмыкнул Женя. — Вой пламени, треск, клубы дыма и все такое.

— Молодец. А теперь представь, что некий «добрый самаритянин» толкает случайного прохожего в твой огонь.

— Зачем?

— Ну, мало ли, приказали. Не в этом суть. Конечно, если бы не тот «добрый самаритянин» случайный прохожий, назовем его, скажем, «Дамир», был бы жив. Но пожар запалил ты.

— Извини, Крис, но твоя аналогия страдает. Я не лес запалил, а стену тюрьмы. Да, может погибнуть кто-то из заключенных. Но теперь что, не трогать их стены? Не бороться? Забыть о свободе?

— Женя, это не стена. Стена вообще не там. И не в этом свобода. И все даже хуже, чем я думал…

— Что я такого сказал?

— Только то, что случайные смерти тебя не волнуют.

— Волнуют, к сожалению. Но это эмоции.

— Эмоции — не такая плохая вещь. Понимаешь, вы с Альбицким не там видите выход. Он не в том, чтобы перестрелять всех виновных. А в том, чтобы не заниматься поджогами.

— Угу! Не трогать стены, беречь кандалы и смиренно служить господам, ибо холопы.

— Женя, ты меня не слышишь. Я этого не говорил. Выбор не между бунтом и покорностью, а между стратегиями бунта.

— Бунты редко идут по плану.

— Если у бунта нет стратегии, он обладает только двумя хорошо известными в России свойствами: бессмысленностью и беспощадностью. И никогда не побеждает. Без стратегии мятеж остается мятежом и никогда не превратится в славную революцию.

— Ладно, ок. Мы не правы. Я это десять раз слышал.

— И больше слышать не хочешь? Так?

— Да, так.

Крис вздохнул.

— Андрей тоже все прекрасно понимает, но не хочет себе в этом признаваться. Надо же что-то делать, да? Нельзя покоряться и сидеть, сложа руки. А проще всего взять пистолет и кого-нибудь грохнуть. Так ведь?

— Не всегда это просто.

— Проще, чем думать. Женя, каждый раз, когда ты разрушаешь другого, ты разрушаешь себя. Сейчас уже есть жертвы и разрушения, а будут руины. Недолго осталось. Знаешь, такой термин «распад личности»?

— Я не наркоман.

— Бывает наркомания похуже героиновой.

Крис вышел на связь из кабинета своего дома в Лондоне. Андрей как-то у него был. Такой типичный английский дом, двухэтажный, но очень маленький. Уютно, но тесно. Зато Лондон, недалеко от Хэмптон-Корта, где земля золотая.

Прямо перед камерой стояла чашка чая и соблазнительно дымилась.

— Я карту твоего Жени посмотрел, — задумчиво начал Крис. — Ситуация плохая.

— Понятно, что не роскошная, — хмыкнул Альбицкий.

— Твоему Жене нужна коррекция, — сказал Крис, отпивая чай.

— Угу! — усмехнулся Альбицкий. — Мне тоже. Как и всем нам.

— Женя не безнадежен.

— В отличие от меня, да?

— Сейчас не о тебе речь. К тебе мы еще вернемся. У тебя исполнитель может выйти из-под контроля. Обученный исполнитель, которого ты со товарищи натаскал убивать. И у которого все планки сорваны, все моральные запреты отброшены, который уже убивал. И не один раз. Больше никаких акций! И коррекция в обязательном порядке.

— Насколько велика вероятность, что он может повести себя, скажем так, неадекватно?

— Процентов восемьдесят.

— Что у него дрогнет рука, он как-то себя выдаст, у него сдадут нервы?

— Я даже слышать об этом не хочу… да, тоже самое.

— Женя этого не заслужил. Кроме нового завета, существует Ветхий, и там несколько радикальнее по отношению к преступникам. Понимаешь, иногда убийство не нарушение, а исполнение заповеди.

— Да, я понимаю, о чем ты. Но никто из тех, кого вы убили, не представлял непосредственной опасности для окружающих, их не надо было срочно останавливать. Так что насчет заповедей здесь спорно. Это, во-первых. Во-вторых, психокоррекция — не наказание, я устал говорить об этом.

— Угу, это просто так выглядит!

— Анджей, ничего, кроме моей клинки ему не грозит. Россия исключена из Интерпола, и по запросам вашей страны у нас уже лет тридцать никого не выдают. Кроме добровольного согласия тут вообще ничего быть не может.

— А потом тяжелые препараты.

— Да, не без этого. Ну, не надо было доводить до такой степени. Ненадолго тяжелые препараты. Ему много не надо.

— Женя просто переживает из-за Дамира.