Наталья Точильникова – Апостолы (страница 41)
Складывалось впечатление, что пели специально для меня, и даже специально был выбран именно этот гимн. Лестно, конечно, но настораживает.
После гимнов, таки, началась литургия, и я почувствовал духоту. Своды храма стали ниже, сжались, сблизились и начали давить на меня всей огромной тяжестью скалы над нами.
— Извини, я выйду, — шепнул я Михаилу. — Мне надо на воздух.
Он увязался вслед за мной. Близился закат. Жаркое солнце пустыни медленно падало к горизонту. Я сел на горячий камень в тени акации. Михаил, как часовой, встал рядом.
— Да отвяжись ты, — бросил я. — Сидите в ваших душных пещерах, так и сидите!
— Мы здесь счастливы.
— Без свободы? Без жизни? Без любви?
— Небесная любовь гораздо круче, — улыбнулся монах.
— Ну да! Внушить-то себе можно все, что угодно.
— Неужели вы никогда не чувствовали сладости и благоговения во время молитвы?
— Чувствовал. Но не во время молитвы, а рядом с Господом, Эммануилом.
— Эммануил — Антихрист.
— А-а, погибшие, значит.
— Это вы — погибшие, — вздохнул Михаил.
— Это я уже слышал. Только, если Эммануил — Антихрист, откуда тогда благодать, та самая сладость и благоговение?
Монах отчаянно замотал головой.
— Подделка!
— И как вы отличаете?
— Нам трудно. Зато вам легко. Вы можете сравнивать. Вы ведь знаете благодать от Эммануила, надо лишь вымолить благодать от Христа и сравнить. Давайте поставим эксперимент.
— Больно опасный эксперимент.
— Почти всякий эксперимент опасен. Зато вы узнаете истину.
— Ну, и как это сделать?
— Для начала отстоять литургию.
— Эммануил говорил, что это «похороны живого».
— Так значит…
— Так! Я однажды потерял сознание во время литургии. Очень вредная вещь.
Михаил улыбнулся.
— Вокруг будут друзья. Все вас поддержат. А вам надо только взять себя в руки и не подпускать к себе Врага.
— Нет, — резко ответил я и отвернулся.
Но от меня не отстали. Ночью, точнее перед рассветом, в мою келью явились Михаил и Мар Афрем и безжалостно растолкали меня.
— Ну, что еще? — сонным голосом спросил я.
— Пойдемте! Это очень важно.
Я, шатаясь, подошел к окну и вдохнул холодного утреннего воздуха. Это несколько взбодрило меня. Небо едва розовело над темной равниной пустыни.
— Это, действительно, очень важно? — переспросил я.
— Да, важно, — строго сказал Мар Афрем.
Я посмотрел ему в глаза и понял, что он бессмертный. Так вот откуда такой пиетет перед всего лишь регентом хора!
— Ладно, пойдемте. Мар Афрем, извините, а вы из этой обители?
— Нет, я из Сирии.
— А я не мог где-то раньше слышать вашего имени, или чего-то похожего?
— Возможно.
Я взглянул на Михаила. Тот хитро улыбался одними уголками глаз.
— Михаил, что вас забавляет?
— Нет, ничего, — и он посмотрел на меня, как на человека, который встретил слона и не узнал.
Мы спустились на первый уровень и вошли в траурный храм.
— Слава показавшему нам свет! — прогремело под сводами.
Мар Афрем направился к хору, поручив меня Михаилу, и, к тому же, меня окружили другие монахи, причем очень плотно.
— И ради этого вы подняли меня ни свет, ни заря? — возмутился я.
— Тихо, тихо, — прошептал Михаил и крепко сжал мою правую руку у запястья. Одновременно пожилой невысокий монах взял меня за левую руку. Я нервно оглянулся. Сзади возвышался огромный черный эфиоп, тоже монах, явно, готовый в любой момент прийти на помощь своим братьям. Я попытался вырваться и почувствовал у себя на плече его тяжелую ладонь.
— Тихо, тихо, — повторил Михаил. — Вы лучше послушайте. Ничего же страшного не происходит.
— Где Марк?!
— Не кричите. Увидите вы вашего Марка. Всему свое время.
— Когда?
— Не сегодня!
— Сволочи!
— Замолчите!
Я сжал губы. Близился тот самый мерзкий момент этого похоронного действа, когда мне стало плохо в соборе святого Штефана.