Наталья Точильникова – Акулята русского бизнеса (страница 15)

Остальное сложила в папочку, чтобы отдать Ольге.

Перед встречей с ней я поехала в центр и зашла в книжный магазин «Москва». Здесь был ксерокс. Дорогой, зато далеко от дома и полно народа — не запомнят.

Вынула папку.

— Отксерьте, пожалуйста. Все в одном экземпляре.

Сложила копии в отдельную папку. И чуть не вскрикнула. На подушечке указательного пальца выступила кровь. Я порезалась о край бумаги.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: плохая примета.

Через полчаса мы разговаривали с Бек. Она, почти не глядя, подмахнула мое заявление: была предупреждена. И приняла папку с подлинниками документов.

Копии остались у меня.

Вскоре после этого появился протокол собрания учредителей о моем увольнении и назначении срока для выборов нового генерального директора (15 апреля), подписанный всеми тремя учредителями: Олей Бек, Даниловым и Смирновым. Насколько я знаю, новый генеральный директор так и не был избран. Я же проработала в этой должности три с половиной недели.

Вечером я поехала к друзьям. Неподалеку от метро Свиблово жил мой знакомый со своей девушкой. Парня в поэтической тусовке звали «Аэглор». Он замечательно играл на гитаре, прекрасно пел и писал песни.

Он был еще красив этот Аэглор и проявлял ко мне явный интерес. Но дальше поцелуев дело не пошло: все мои мысли были заняты Славиком. Скромный бард был никем по сравнению со Стасом. Просто красивый парень с хорошим голосом.

Девушку его звали Эна, и она выдавала себя за ведьму и наполовину цыганку. Она и правда смахивала на цыганку, стройная, черноволосая и темноглазая. У нее была своя антропософская теория, которая при ближайшей рассмотрении оказывалась компиляцией из Ричарда Баха и Роджера Желязны.

Но меня не интересовали ее теории, я приехала за другим.

Прошла на кухню, выставила на стол две бутылки какой-то молдавской красной хрени. Выложила пакет с пряностями.

— Эн, сваришь мне глинт? Я хочу напиться.

— Что случилось?

— Ничего особенного, — усмехнулась я. — Меня подставили на бирже на четыреста миллионов.

Я не стала вдаваться в подробности, что это был внебиржевой рынок и в чем суть операции. Они знали, что я работаю брокером.

Эна поставила на плиту кастрюльку и опрокинула туда бутылки.

— Наташ, я цедру лимона положу, — сказала она. — Будет вкуснее. И у нас еще мускатный орех есть.

— Давай, — кивнула я.

Аэглор зажег свечу. Эна любила вносить в пламя пальцы. Говорила, что заряжается энергией от духа огня. Только надо подержать подольше, чтобы сажа осталась.

Я сунула руку в огонь. Мне надо было отвлечься, любым способом! Подождала, когда боль станет нестерпимой. Поморщилась. Посмотрела на ладонь. Полоса сажи сантиметра в полтора.

Откинулась на стуле и стала ждать, прислушиваясь к боли внизу живота: менструация началась на две недели раньше срока.

— А расплатиться не сможешь? — спросила Эна.

— Ты что смеешься? У меня квартира дешевле стоит.

Почему я пришла именно к ним, как только в известное место клюнула известная жареная птица? К тем, кто никто?

Как хорошо на свете быть никем

Странная квартира со странными обитателями. Стены кухни исписаны стихами и высказываниями на философские и мистические темы. Что-то об осознании, просветлении и самопознании. Висит на оконной раме красный китайский колокольчик, если дотронуться, позванивает, отгоняя злых духов. И на столе в грубом черном подсвечнике горит свеча.

Я пила глинтвейн чашка за чашкой, и их иллюзорный оккультный мир обретал реальность, а все биржи, акции и миллионы растворялись где-то во тьме по углам кухни, сгорали в пламени свечи, уходили к полотку с пахнущим парафином дымом. Собственно, этого я и хотела: забыться хотя бы на несколько часов.

«Неужели ты думаешь, что живешь в одном мире с биржевым брокером», — писал Ричард Бах.

Я выпила шесть чашек глинта и сказала, что поеду домой.

Меня еще, по крайней мере, час выгуливали во дворе, чтобы привести хоть в сколько-нибудь вменяемое состояние, я шла по синусоиде.

Помню, что по обочинам дороги еще лежал снег, белый, почти зимний. А на асфальте уже стояли лужи. Было темно, вечер. Думаю, часов десять, одиннадцать.

Как вернулась — не помню.

Всю весну я писала стихи, которые вошли потом в сборник «Я чист перед Богом». Что это было? Осознание? Самопознание? Просто необходимость излить душу?

В конце апреля я начала сочинять стихотворение под названием «Синдром Родиона Раскольникова», где следователь РУОП Александр Николаевич Чижиков назван (ясное дело!) «Порфирием Петровичем»:

Порфирий Петрович!

Алло! Да, конечно. Да я.

"Порфирий Петрович,

Куда мне бежать от себя?"

В одиннадцать, ровно?

Зачем под охраной? Приду!

Рукою бескровной

Дрожащую трубку кладу.

Эта история вообще полна мистический совпадений: тринадцатое число, детские страхи, порез на пальце Но на этом стихотворении оккультный барометр просто зашкалило!

На следующий день мне позвонил следователь РУОП Александр Николаевич Чижиков.

— Наталья Леонидовна?

— Да.

— Как у вас дела? Расплатились?

— Я ушла с должности почти месяц назад. Не знаю. Я сдала все дела.

— Почему ушли?

— По состоянию здоровья.

— И ничего не знаете?

— Ничего.

— Ну, ладно. Выздоравливайте.

Я положила трубку и вытерла со лба холодный пот. И не могла прийти в себя еще неделю. Хотя вроде бы ничего страшного не было в этом разговоре.

Теперь настало время рассказать о том, что тогда, десять лет назад, было известно только адвокату и священнику. У меня до сих пор дрожат руки, мне страшно. Но без этого не стоило и начинать.

В мае мне позвонил Славик.

— Привет, Наташ. Нам надо встретиться.

— Зачем?

— Я тебе кое-что должен.