плотью мрамора светит оттуда,
а Да Винчи недюжинной долей
замыкает Ломбардии круг.
Пел фонтан возле замка Сфорцеско
(У Ломбардии – синее небо!).
У Милана, красивого ликом,
поразительно лёгкая стать!
Даже ветры, задувшие резко,
не испортили прелести, – мне бы
эту лёгкость, изящества блики
утончённого города взять…
У дома Анны Франк3
Прочитан весь дневник. Я – девочка. Я – Анна.
Я не люблю зануд. Талантлива. Легка.
Воспитывают все и пилят постоянно.
Пытливый, острый ум и – детская рука…
Отрезана от войн дубовым книжным шкафом,
Отрезана от звёзд и ветра, и луны…
Еврейское лицо – наследие от папы,
От мамы – лишь глаза, страданием полны.
Ещё не влюблена, но слышу голос плоти.
Познаю ли любовь? Скорее «нет», чем «да».
Замедлен бег секунд. Полиция в пролёте
Чердачных этажей. Нашитая звезда.
Написанный дневник хранит движенье мысли
И радость, и печаль, и горе сорванца!
Галактику вместил простой по виду листик.
Я – Анна, я – судьба, похожая с лица…
Пауль Клее
«Nulla dies sine linea» («Ни дня без линии!»)
Плиний
Я знала, чувствовала – Пауль где-то рядом! —
полуребёнок, полубожество…
Была любовь – спонтанно, с полувзгляда,
с полукасанья к сущности его!
Я понимаю, что сказать хотели
скупые линии на мешковине грёз,
как виртуальный мускул в слабом теле
мечту гиганта на полотна нёс!
Как превращалась точка над пространством
беспомощности – в яркую звезду!
«Ни дня без линии!» – с завидным постоянством
я повторяю аксиому ту,
я утверждаюсь бравым восхожденьем
с клюкой на каждодневный Эверест, —
не ограничен трудностью движенья
хмельной адреналин моих небес!
«Ни дня без строчки!» – Пауль где-то рядом —
передаёт тепло своей руки…
Из-за оков судьбы – обоим надо
к строке и к линии пробиться! Вопреки.
И шёпот авантюрных поколений…
Зиновию Пешкову4
Приёмный сын писателя. Еврей.
В Париже, близ могилы генеральской —
плита. И на могильной ипостаси —
«Легионер». И даты жизни к ней.
Брат Свердлова. Авантюрист. Герой.
Де Голль в друзьях. И Чан Кай-Ши в подручных.
Тогда они любили девок лучших
и пили, и сражались на убой.
Страшила жизнь с отпиленной рукой.
Но в госпитальных белых коридорах
цеплялся за неё, боясь позора
от демобилизаций на покой. 
