Наталья Суханова – Подкидыш (страница 19)

—  Ты думаешь, бррат, это очень честно — не только самим сидеть на шее у родителей, но еще и Заврю им содержать? — бубнил Вова.

—  Ты-то сам, Вова, будешь в публике, а он — прыгай? Эгоисты! — отбивался Ивасик.

—  Когда я говорю о чистоте эксперимента,— солидно ска­зал Глеб,— я думаю прежде всего о Завре.

—  О себе и науке! — вставил Ивасик.

—  Прежде всего о Завре, — настойчиво повторил Глеб. — Аплодисменты, фокусы и кувыркания — дальше этого твои мечты не идут, Лиля? Это что, женская ограниченность? Между тем за нашим Заврей...— он сделал значительную пау-

зу,— тайна. Может быть, мирового значения! Когда Завря вы­лупился из камня, я думал, он чудом сохранившийся, закон­сервированный в окаменевшем яйце потомок древнего ящера. И хотя ни в одной — я повторяю: ни в одной! — книге, ни в одном палеонтологическом справочнике такого динозавра, таких рептилий, как наш Завря, я не нашел, хотя бы прибли­зительно таких, я все же думал, что вполне могло быть боль­ше форм динозавров, чем обнаружено их отпечатков, костей и скелетов. Прошлое, думал я, еще не до конца открыто! Да так оно и есть! Но все оказалось гораздо сложнее и зага­дочнее. Когда я узнал, что Завря разумен, понимает члено­раздельную речь, способен обучаться письму ^ тут я задумал­ся по-настоящему. Ведь разумных ящеров на Земле не было!

—  А может, были? Мы только не знаем?

—  Если были бы разумные ящеры, была бы и культура. А от культуры остается побольше, чем следы и кости. Ума без культуры не бывает.

—  А дельфины?

—  Нет, если ум довольствуется тем, что есть, и только приспосабливается, а не познает и творит, это не разум.

—  Так кто же Завря?

—  Не знаю.

—  Пусть он будет человек, — сказал примирительно Ивасик.

—  Людей и так хватает, а вот Завря один-единственный, уникальный.

—- Очень ему это нужно!

— Ну, до чего ограниченные! Ничего им не надо. А вот Завря вырастет и спросит вас!

Пусть Завря единственный-разъединственный, — вмеша­лась в разговор Лиля.— Но прежде всего он жи-вой. Если он не будет жить полнокровной жизнью, что же, будет он разви­ваться, скажи, Глеб? Он будет, как музейный экспонат. Что вы все — о науке, о человечестве? А Завре — жить.

—  Конечно, он должен зарабатывать, — вроде как согласился Вова.

—  Ты-то зарабатываешь?

—  Я ребенок.

—  И он ребенок!

—  Дело не в заработке!

—  Глеб, — сказала проникновенно Лиля,— если ты бу­дешь держать Заврю взаперти, ты же ни-че-го не узнаешь.

И держали взаперти, и не держали взаперти — все рав­но никто ничего о Завре не знает. Уж на что Густав Ива­нович...

—  Но Сергеев — не Густав Иванович и не наш папа. Сер­геев — он же все о зверях должен знать. Даже эту, как ее, зоопсихологию. Когда он увидит, какой он, наш Завря, уж он и в Академию наук, и куда угодно обратится. Он же спе­циалист по зверям.

—  Завря не зверь.

—  Ну все равно.

—  А как ему, все рассказать, что ли, Сергееву?

—  Не поверит!

Нет, сначала сделать представление, а потом объяснить!

—  Уже всё решили? — подал голос Ивасик.— А вот мы с Заврей еще Не решили!

—  А ты спрашивал? А ты спрашивал у Заври?

—  Спрашивал!

—  Ничего ты не спрашивал — мы бы видели. Спрашивай, чтобы мы слышали!

—  Пожалуйста! Завря, слушай меня внимательно!

Впрочем, Завря и до этого слушал внимательно. Никто на

него не смотрел во время спора. Но он то смотрел во все гла­за, во все свои три глаза, складки на нем двигались, как на лошади, которую донимают слепни.

—  Завря! — продолжал Ивасик. — Ты хочешь рядом во вся­кими зверями лазить по ступенькам, прыгать через огонь, бегать в трусиках по кругу, не спать по вечерам, слушаться дрессировщиков и смешить всякого, кто заплатит рубль?

Ивасику казалось, что он нарисовал ужасную картину. Но Завря зашипел и щелкнул, и даже Вова понял, что он ска­зал «хочу».

— Ну, ваше дело, — сказал Ивасик. — Делайте что хоти­те! Я умываю руки.

КАКИЕ РАЗНЫЕ ЛЮДИ

Но это только так говорилось: «умываю руки». В действи­тельности, наоборот, Ивасик так расстроился, что не только умываться, даже зубы на ночь чистить не стал. И плакал в темноте. Завря, который, похоже, видел и в темноте, ничего понять не мог. До сих пор он наблюдал только того, плачу­щего на улице мальчика, но так и не понял, что тот делает и почему. Потому что Завря не плакал и плакать не умел. По­тому что Глеб, Лиля, Ивасик и Вова тоже никогда не пла­кали при нем. А теперь непонятным образом вел себя в по­стели его любимый, ненаглядный Ивасик. Ивасик старался плакать неслышно, но сморкаться-то все равно приходилось. И по тому, как тихо лежали в темноте остальные, похоже было, что никто из них тоже не спит.

Наутро Ивасик был такой распухший и красноглазый, что мама сочла его больным и не пустила в школу. Все остальные мрачно молчали. Так и ушли в школу. А когда вернулись из школы, Завря рассвистелся, расщелкался. Ивасик прятал глаза.

—  Ну что ж, переведи,— сказал ему Глеб.

— А что тут переводить? — сказала Лиля.— Все и без перевода ясно. Завря не хочет огорчать мамочку-Ивасика и в цирке выступать не будет.

— Эх, ты, бррат! — сказал Ивасику Вова.

По Ивасик не раскаялся.

Напрасно Завря выделывал всякие смешные штуки — в до­ме было необычайно тихо. Каждый вроде бы занимался своим делом. Подошло время обычных прогулок, но все будто забы­ли об этом. Лиля собралась и ушла куда-то. Вова отправился в магазин за продуктами. Глеб, наверное, и в самом деле увлекся научной книгой. Ивасик страдал вместе с Заврей и больше, чем Завря, но идти гулять с Заврей без братьев и сестры боялся.

Наступил следующий день. Мама опять оставила Ивасика дома, потому что, хотя у него и была нормальная температу­ра, но он был, как сказала мама, что-то не в своей тарелке.

Ивасик пытался мужественно преодолеть тоску и растерянность, взялся играть с Заврей, но не зря у Заври были три глаза, а возможно, и три мозга — он тоже понимал, что Ива­сик «не в своей тарелке». Игры не получилось. Все равно Ива­сик решил держаться и ничего не бояться и все делать так, словно на него не обиделись сестра и братья: не для себя же он старался, а для Заври! Не хотят все вместе гулять — пусть, он сам с Заврей пойдет.

Ивасик проверил, все ли на Завре чистое. Повторил раз­дельно несколько раз, что Завря на улице должен вести себя хорошо и во всем -слушаться Ивасика. Завря щелкал и шипел, что означало: «Хорошо». Наконец вышли. И тут Завря так обрадовался, что наклонился вперед и ринулся своими боль­шими шагами, на цыпочках, бегом по улице, а потом по буль­вару. Ивасик едва поспевал за ним, однако делал вид, что это не погоня, а просто спортивная разминка. Но он уже за­дыхался, а Завря темпа не сбавлял.

Ивасик остановился и крикнул:

—  Я ухожу! Дальше побежишь один!

Но Завря разошелся — считал, что Ивасик просто шутит. Он ухватил своей мощной ручкой Ивасика и потащил за собой.

—  Смотрите, смотрите! — закричала девчонка. — Ящерица мальчика за руку тащит.

— Милиция! Милиция! — закричала ее мама.

Только тут Завря остановился — он, конечно, вспомнил историю в парке; наверное, даже и он тогда немного испугался.

Теперь уже Ивасик, взяв Заврю за ручку, быстро провел его на другую улицу и чуть что напоминал ему: «Смотри, Завря, милицию вызовут!», хотя понимал, что так не воспиты­вают — нельзя пугать детей всякими бармалеями и фоками, тем более врачами и милицией.

Между тем и на той улице, куда свернули Ивасик и Зав­ря, все обращали на них внимание. Почему-то, когда они гу­ляли втроем, этого не было. А тут — кто во что горазд. Один кричал:

—  Смотрите, крокодил Гена!

Другой прибавлял:

—  Крокодил Гена с Тотошей!

Какой-то капризный ребенок гнусавил на всю улицу:

—  Я хочу такую лошадку! Такую лошадку хочу! Хо-чу, хо-чу! — и тыкал пальцем в Заврю и уже начинал подвывать от капризности. И бабушка капризного ребенка, вместо того чтобы утихомирить своего дитятю, ругалась:

—  Ходят тут всякие! Уже по улице спокойно пройти нельзя!