Наталья Способина – И приведут дороги (страница 26)

Своим ровно-дружелюбным отношением он помог мне тогда не сорваться и не потерять голову и этим же самым разозлил настолько, что я силой воли забыла наш разговор.

Я смотрела на потолок Всемилиной комнаты, размышляя, почему же он так отчетливо приснился мне именно сегодня. Тогда я вывела Павла Николаевича за скобки, оставив вне зоны своих чувств. Он стал не просто табу – табу в квадрате. Я входила в аудиторию по звонку и сбегала сразу после окончания занятия. То, что он, казалось, вовсе не замечал отсутствия моих вопросов и уточнений, только укрепляло меня в решении забыть весь этот бред. Я перестала тянуть руку, и он, точно приняв правила игры, перестал меня вызывать. Поначалу думала, что однокурсники засыплют меня вопросами, но вскоре поняла, что все так увлечены своими проблемами и ослеплены улыбками Павла Николаевича, что на это никто не обратил внимания. Я была слишком сбита с толку происходившим, чтобы всерьез обидеться. Но самым странным было не это. Мои работы продолжали возвращаться с пометками, и каждый раз он подчеркивал особенно удачные моменты и писал на полях комментарии, раз за разом заставляя меня чувствовать себя автором, который получает похвалу самого строго рецензента. С замиранием сердца я ждала этих пометок, чтобы, несмотря на данное самой себе обещание, перечитывать каждое слово, написанное аккуратным убористым почерком, по нескольку раз. Он не только хвалил. Он указывал на недочеты, давал советы. Но главное было в том, что он верил в меня. И я не знала, то ли благодарить мне Павла Николаевича за то, что он все так же поддерживал игру в мою невидимость на его лекциях, то ли ненавидеть его за это.

К концу обучения я так измоталась, что еще недавно вызывавшая эйфорию мысль о том, что он – руководитель моего диплома, стала равносильна приговору. И на последнем курсе я решилась. За лето разложила для себя все по полочкам и в первый же день нового учебного семестра написала заявление на смену руководителя диплома. Мое решение вызвало недоумение в деканате, однако, поскольку я никогда не отличалась сумасбродством и была на хорошем счету, в мою историю про то, что за лето я нашла умопомрачительную тему для диплома, но, к сожалению, она не может быть реализована в рамках немецкого языка, поверили.

Я так и не набралась смелости озвучить эту новость Павлу Николаевичу сама. Каждый день со страхом ждала, что он будет задавать вопросы, однако он так ничего и не сказал, а мне пришлось выбросить глупости из головы, всплакнуть над несостоявшимся дипломом, на который к тому моменту была потрачена куча времени и сил, и впрячься в новую тему.

Ночи напролет я просиживала за справочниками по стилистике и переводу, намереваясь защититься на «отлично». Но все это становилось неважным, стоило мне войти в аудиторию немецкого и взять с парты работу, усыпанную комментариями.

После выпуска я больше не видела Павла Николаевича. Слышала от кого-то, что он ушел из института и вроде бы даже уехал из Москвы. Была ли с моей стороны любовь? Наверное, нет. Скорее, это было безграничное уважение и эмоциональная зависимость от человека, который в меня поверил.

Идею написать книгу я отметала со смехом. К тому же в первые годы после учебы работы было пруд пруди. Я хваталась за все и с готовностью мчалась туда, куда опытные переводчики за такие смешные деньги даже не совались, но мне было интересно. А потом жизнь устаканилась, карьера плавно пошла в гору, дни приобрели четкий рисунок: дом-дорога-офис-дорога-дом с суматошным вкраплением срочных командировок, где, по сути дела, менялись только декорации, действия же оставались теми же. Отель-дорога-офис/конференция-дорога-отель. А потом мне стала сниться Свирь. Из-за того ли, что на волне злости на Павла Николаевича я шесть лет назад пообещала себе, что если и напишу что-либо, то это будет непременно фэнтези, которое когда-то вызвало ироничный смешок с его стороны, или же просто так получилось, однако я начала описывать картины, являвшиеся мне во снах, видеть зубчатые башни, большелапых псов и людей, чей мир был гораздо честнее, чем мой.

И сейчас, свесив ноги с кровати Всемилы, я вдруг поняла, что, если бы не те слова и комментарии на полях моих работ, мне бы и в голову никогда не пришло писать. Получается, именно Павел Николаевич запустил цепочку странных событий, которые привели меня в Свирь.

Я вышла из покоев, подхватила с пола толстопузого котенка и, прижавшись щекой к теплому боку, зажмурилась, вслушиваясь в его тарахтение. Воспоминания об институте всколыхнули в душе новую волну тоски по дому. Мне жутко захотелось в мой мир. И пусть там не хвалят, пусть нужно каждый день доказывать, что ты чего-то стоишь, зато я точно знала, где и как закончится мой день, и никогда не боялась ночных кошмаров.

По спине прополз холодок, и я тряхнула головой. Мне что-то снилось этой ночью, однако разум почему-то не желал вытаскивать эти знания на дневной свет. Поежившись, я решила не думать о снах, равно как и о том, что происходило тут в последние дни. Мне хотелось уюта. Поэтому я снова вызвала в памяти образ Павла Николаевича: то, как разбегались легкие морщинки от глаз, когда он улыбался, как он небрежно поправлял оправу очков, скользя пальцем по переносице… В сенях что-то упало, и я вздрогнула, а котенок больно впился острыми коготками в мой палец. Стоило мне спустить расшалившегося кусаку на пол, как дверь распахнулась, и на пороге появилась Добронега. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что что-то произошло. И, разнообразия ради, что-то хорошее: мать Радима сияла.

– Доброе утро! – произнесла она и быстро поцеловала меня в макушку.

– Доброе, – ответила я, вглядываясь в ее лицо. – Что случилось?

Добронега на миг словно растерялась, потом улыбнулась и ответила:

– Ничего, дочка. Ты отдохнула? А я вот уже успела к Зиму сходить. Ему сегодня лучше уже. Жара почти нет. Да и поел немного.

Я уже приняла как данность то, что Добронега говорит мало и по делу. Если сначала меня это напрягало, то потом я привыкла и прониклась к ней уважением. Сама я так не умела. А вот сейчас она явно забалтывала меня, словно пытаясь от чего-то отвлечь. Мой желудок сжался.

– Это хорошо, – ответила я, растягивая губы в улыбке, в то время как в голове набатом звенело «что-то с Альгидрасом!».

Котенок вновь подбежал ко мне и, уцепившись за юбку, стал торопливо по ней взбираться. Я перехватила его на уровне своих колен и прижала к груди, чувствуя, как под ладонью колотится маленькое сердечко. Мое при этом стучало с той же скоростью.

– А еще что нового? – спросила я, понимая, что неизвестности просто не выдержу.

– Ничего, – неискренне улыбнулась Добронега и стала выставлять на стол тарелки и кружки для завтрака.

С холодеющими ладонями я смотрела ей в спину и пыталась убедить себя, что не стала бы она так сиять, если бы с Альгидрасом что-то случилось. Или стала бы?

– Что с Олегом? – выдохнула я и закашлялась.

Добронега быстро обернулась, бросила взгляд на мое лицо и тут же воскликнула:

– Ты что удумала, глупая? Побелела как снег! Хорошо все. Жар у него. Но уже лучше.

Я с трудом добралась до лавки и села, понимая, что ноги меня не держат. От накатившего головокружения зазвенело в ушах. Я помотала головой, ожидая, пока мир прояснится. Никогда в жизни я не была склонна к обморокам. Вид крови – исключение. Но чтобы вот так, на ровном месте… Что со мной тут происходит?

В мои губы ткнулась кружка.

– Выпей, на! Есть тебе надо, Всемилка, – строго произнесла Добронега. – Совсем светишься.

Я глотнула воды, с облегчением почувствовав, что это не отвар, и прислонилась затылком к стене. Есть мне совсем не хотелось. В горле ворочался тошнотворный комок, мешая сглатывать. Почему-то я чувствовала себя больной, хотя до этого после отваров всегда просыпалась отдохнувшей. Добронега тем временем пододвинула ко мне тарелку с полбой и кружку молока. Мне нравилась полба. Я даже подумывала, что, когда вернусь, нужно будет непременно поискать ее в моем мире. Должна же она где-то еще существовать? В моем мире все есть.

«В том мире есть все, кроме настоящего». В ушах снова зазвенело. Я удивилась последней мысли. Мысль была не нова и сродни той, что посетила меня вчера при Миролюбе. Вчера я ее озвучила, сегодня же удержала язык за зубами и задумалась о том, что значит «настоящее». Чего настоящего нет в нашем мире? Искренности? Любви? Жертвенности? Ерунда! У нас тоже все это есть. То, что лично я мало встречалась с подобным в своей жизни, еще ни о чем не говорит. Не повезло мне с окружением. Но у меня же были подруги, которые вполне искренне меня любили. И думаю, искренне же расстроились и подняли на уши все береговые службы.

Я отправила ложку в рот, борясь с тошнотой.

Сам факт моего появления здесь был абсурдным и нелогичным, но он был, и с этим нужно было просто смириться. Но что произошло со мной там? Я подспудно понимала, что от ответа на этот вопрос зависит возможность моего возвращения. По всему выходило, что в моем случае прекрасно работал закон сохранения энергии. Всемила умерла здесь, чтобы я появилась на ее месте. Сейчас это было очевидным. Но что, если Всемила очнулась в моем мире?