Наталья Способина – И приведут дороги (страница 25)
Глава 9
Мое пробуждение сопровождалось смутными образами. Сначала я видела себя маленькой девочкой. Я продиралась сквозь высокую траву на берегу реки и звала Чапку – своего потерявшегося щенка. Позади звучал голос отца:
– Надежда, вернись немедленно! Не то упадешь в воду.
Во сне я хорошо помнила, что почему-то в тот день совсем не боялась упасть в воду. Словно вода – мой друг. А еще я поняла, что все эти годы не вспоминала о щенке, будто у меня никогда и не было собаки. Но Чапка же был.
Потом я видела себя в школе, когда с волнением ожидала, в какую языковую группу меня распределят. В классе было три отличницы, включая меня. Учить английский считалось престижным. Немецкий – нет. Кто так решил, я понятия не имела, но в тот день казалось очень важным попасть в «престижную» группу. Не повезло: список немецкой группы начинался с фамилии Василевская. Дома я долго плакала, а родители так и не поняли суть проблемы.
Потом я увидела себя в институте на первом уроке немецкого языка. В небольшую аудиторию вошел молодой преподаватель, и сразу стало тихо, хотя до этого казалось, что успокоить наш галдящий хор никто не сможет.
– Ich heisse Paul, – негромко произнес наш новый учитель немецкого, и в тишине аудитории его голос был слышен очень четко. – Lassen Sie uns kennenlernen, wenn Sie nicht dagegen sind[1].
Я помню, что подумала тогда не о том, что он молодой и симпатичный, нет. Как истинный ботан, я подумала, что учитель должен представляться по-другому, потому что… а как же вбитые в школе конструкции? Однако к концу урока я изменила свое мнение. Павел Николаевич (кстати, отчество пришлось отдельно посмотреть в списке учителей, поскольку лекции проходили исключительно на немецком, с соответствующим обращением друг к другу) к концу первого занятия знал всех по именам. Он не скупился на улыбки и похвалы, впрочем, не упускал возможности сделать колкое замечание, если кто-то из группы зарывался. Именно Paul стал тем самым человеком, который навеки влюбил меня в немецкий, а заодно, сам того не ведая, проверил на прочность мое внутрисемейное табу на женатых мужчин. Первый учебный год дался мне тяжело, хотя, справедливости ради, надо сказать, что Павел Николаевич не давал ни одного повода для вольностей. Был всегда улыбчив, вежлив, своего семейного положения отнюдь не скрывал и словно не замечал качественной осады, организованной ему доброй половиной курса.
Почему-то я очень четко вспомнила Павла Николаевича сейчас, выныривая из полудремы и полной грудью вдыхая запах покоев Всемилы: трав, дерева, благовоний. Я потянулась, стараясь стряхнуть с себя остатки сна. Именно Павел Николаевич подтолкнул меня к писательству. Однажды мое эссе на тему «Повсеместное распространение английского языка: необходимая часть глобализации или уничтожение культурной самобытности отельных стран?» вернулось с пометкой «Над Вашей колыбелью явно кружились Мельпомена и Талия. Поработать над стилистикой – и все получится».
Помню, как смотрела тогда на ровные строчки, аккуратно пересекавшие печатную страницу, и не могла понять, что он имел в виду. Сам Павел Николаевич в этот момент пояснял что-то Вовке Самородову и выглядел, как обычно, вроде бы и серьезным, но в тоже время готовым улыбнуться каждую секунду. Я так и не набралась храбрости спросить, что он хотел сказать. А потом на новогоднем огоньке он вдруг пригласил меня на танец. Меня! Из всей группы, хотя я никогда не числилась в рядах первых красавиц. Мы почти не говорили тогда. Точнее, говорили о чем-то неважном. Помню, тогда мое табу на женатых мужчин едва не дало трещину – так я разволновалась. Спрашивала о какой-то ерунде: как он увлекся немецким? Может ли порекомендовать какие-то книги? В общем, от волнения несла всякую чушь. Он учтиво делал вид, что не замечает моего смущения, отвечал на мои вопросы, а потом вдруг произнес:
– Надежда, а я ведь не шутил. Вам нужно попробовать писать.
– Мне? Да вы что? – возмутилась я, чувствуя, как меня бросает в жар. Похвала была не просто приятной – она пьянила.
– Серьезно говорю, я ведь читаю по несколько десятков работ в день. Мне есть с чем сравнить. Я даже, не поверите, – его голос опустился до заговорщического шепота, – попросил у Анны Николаевны файлы с вашими работами по стилистике.
Тут мое сердце сделало просто немыслимый кульбит. Он! Просил мои работы! Сам! Он заинтересован! Табу! Табу-табу-табу! Я повторяла это про себя, пока Павел Николаевич довольно убедительно объяснял мне, почему всегда читает мои работы с удовольствием. Что и Анна Николаевна с ним согласна, и Мария Павловна – преподаватель по практике перевода.
– Вы любите язык. А еще у вас чудная фантазия.
Я дернулась было, собираясь возразить, что он не может этого знать, но он не позволил мне отстраниться.
– Я ведь предоставлял вам аудиторию, когда вы готовились к выступлениям, и видел, как ваш, так сказать, творческий коллектив пишет сценки. – Тут он усмехнулся.
Он видел? А мне-то казалось, что он увлеченно проверял тесты.
– Я не пытаюсь вас захвалить, Надежда. Просто знайте, что лично мне будет очень жаль, если вы не попробуете что-нибудь написать. Что угодно! Хоть сказку, хоть любовный роман… или так популярное ныне фэнтези.
Последнее слово было произнесено с насмешливой интонацией. Чем ему фэнтези не угодило?
Танец закончился, и Павел Николаевич галантно довел меня до составленных в рядочки стульев у стены, откуда еще совсем недавно, собственно, и забрал. Напоследок он чуть сжал мою руку, улыбнулся и подмигнул так, будто у нас с ним появился секрет.
Я в растерянности смотрела на его удаляющуюся спину, не понимая, что только что произошло. Незнакомый молодой человек бросился ему наперерез и тут же почти повис у него на шее. Они обнялись, а потом стали о чем-то оживленно переговариваться, для чего им пришлось склониться друг к другу, почти соприкоснувшись головами. Из колонок звучали басы, отдаваясь гулом где-то под ребрами, и разговаривать нормально было невозможно. Павел Николаевич прихватил собеседника за рукав и потянул к выходу. А на меня налетели девчонки. Несмотря на громкую музыку, вопль: «Пауль тебя сам пригласил или ты его уломала? О чем шептались?» – донесся до моих перепонок.
– Сам. О немецком.
– А кто его утянул?
– Не знаю.
– Да это же Кононов из позапрошлого выпуска.
– Надо же, а выглядят почти ровесниками. Вообще никогда бы не сказала, что Паулю двадцать четыре. Если бы не костюм и очки, он бы и за первокурсника сошел.
Я не могла не согласиться с Викой. Павел Николаевич действительно выглядел молодо. И был табу!
После этого я сбежала с дискотеки, впрочем, домой не пошла, а долго бродила в снежных сумерках, думая о произошедшем. Казалось бы, ничего особенного не случилось, но для меня этот странный разговор значил невероятно много. Так сложилось, что в семье никогда не признавали моих талантов. Вообще. Всю свою сознательную жизнь я лезла из кожи вон, чтобы доказать, что чего-то стою. Однако все мои успехи воспринимались как само собой разумеющееся и потому априори не требующее признания. Еще бы! С такими именитыми родственниками я и не могла родиться серой мышкой. Так считала вся моя родня. Я на всю жизнь запомнила, как однажды мамина сестра, приехавшая погостить, увидела, что я не могу справиться с уравнением, потрепала меня по голове, отчего ее кольца больно дернули мои заплетенные в косу волосы, и громко произнесла:
– Ничего, Наденька, на детях талантливых родителей природа всегда отдыхает.
Я ненавидела, когда меня называли Наденькой, и я ненавидела тетю Иру. Но с того дня убивалась над учебниками математики. Математиком так и не стала, но в аттестате появилась законная пятерка.
А тут вдруг Павел Николаевич – человек, которого я безмерно уважала, даже в мыслях не давая себе права на что-то большее, – признал во мне талант! И не просто признал, а сказал, что он получает удовольствие, читая мои тексты, и даже (страшно подумать!) брал мои работы по другим предметам и беседовал обо мне с другими преподавателями. Я была наивна, восторженна, и только чудо и ровное, без всяких намеков на флирт, отношение Павла Николаевича не позволили мне потерять голову окончательно.
После того разговора я ловила его взгляд, стараясь получить подтверждение, что я ничего не выдумала. Однако он разговаривал со мной так же, как и со всеми: тепло, доброжелательно, но в меру отстраненно. Словно и не было у нас общего секрета. И я бы вправду решила, что мне померещилось, если бы не перманентные подколки девчонок. Тех изрядно разозлило то, что Павел Николаевич так больше никого из них и не пригласил на танец и вообще появился после нашего разговора в зале буквально на пять минут, за которые успел вежливо отказать в танце Вике, переговорить о чем-то с выпускниками и раствориться в ночных сумерках.