Наталья Соколова – Дунькины радости (страница 7)

– Это тихие нас слили, – Руслан пошевелил угольки.

– Наташа, это ведь тихие вам сказали, да? – прищурился Димас.

– Какая разница? – сонно ответила Наташа, – работает разведка, и хорошо. Нам спокойнее.

– Ну а все-таки?

– Не скажу. Я как та могила, – Наташа кивнула головой в сторону церковного кладбища и засмеялась.

– Убью гадов, порежу на шнурки, – Руслан смачно харкнул в костер.

– Помолчи уж, мясник недоделанный.

Вожатая Лена затянула песню:

– …Пусть загорится звезда Альтаир.

Остальные подхватили вполголоса:

– Звездопа-а-ад, звездопа-а-а-а-ад,

Это к счастью, друзья говорят…

Поваренок Костя вынул из-за пазухи целлофановый пакет с сухарями. Добычу вмиг растащили по сухарику и хрустели до боли в зубах. Горбушки, которые оставались в столовой после нарезки хлеба, повара раскладывали на противни, солили и сушили в духовке, отчего сухари получались воздушными, рассыпчатыми.

– Так, пионерия, – Лена хлопнула себя по коленкам, – пошли в лагерь, часа три уже, пора баиньки.

Ребята заканючили, чтобы посидеть еще, хотя бы полчасика, отоспятся в тихий час, но Лена была непреклонна:

– Это у вас тихий час, а нам работать надо. И так ночью выгуляли, скажите спасибо. Хорошего помаленьку.

Наутро о казусе Дебаркадера знал весь лагерь. Леха постарался. Очернил другого, обелил себя. Прием безотказный, стреляет без промаха.

Нинка до вечера пролежала в палате, выходила только в столовку. Первое предательство, мелкое и почти незаметное, изрядно наследило в ее душе. Леха приходил мириться, но девчонки, как галки, налетели на него и прогнали.

Не пришел на завтрак и Жека Дебаркадер. Напрасно Дуня высматривала его в обед среди мальчишек: обедать он тоже не пришел. Дуня взяла его порцию макарон с колбасой, четыре куска хлеба и понесла Жеке в палату. В тот момент она совершенно забыла, что Женька дал ей обидное прозвище – Мелкая. Палата пустовала. Дебаркадер лежал в кровати лицом к стене, до подбородка зарывшись в одеяло. Дуня поставила тарелку на тумбочку:

– Жень, я тебе обед принесла. Поешь.

Она молча посидела еще с минуту.

– Прости меня, пожалуйста, – прошептала Дуня и направилась к выходу.

Женькино хриплое «спасибо» застало ее уже в дверях. Он повернулся и увидел, как мелькнули в дверях щуплые плечики, темные волосы, собранные на затылке в длинный хвост, и тонкие ноги в синих кримпленовых брючках.

***

Следующий день начался как обычно, по расписанию: утренняя зарядка, линейка, завтрак. Повара уже гремели баками, бухали полными чайниками на раздачу, из чайных носиков плюхались блеклые коричневые лужи какао с ошметками пенок. Пахло пшенной кашей вперемешку с прелой кислятиной ветоши, которой вытирали столы.

Зазвучал горн, и в столовую ворвалась безумная толпа детей, не столько голодных, сколько диких, необузданных, которые вырвались из домашнего плена. Шестилетки-букашечки входили через отдельную дверь, чтобы их не затоптали старшие. По кафельному полу заскрежетали железные ноги табуреток, застучали ложки.

В душной столовке вожатые оживленно разговаривали с поварами, резко жестикулировали, казались непривычно возбужденными.

Только отзавтракали, свежий воздух августовского утра резануло чихание лагерного громкоговорителя. Из серого рупора под крышей клуба грянули песни Великой Отечественной войны. Хрипящие, как из старого патефона, они поплыли над одноэтажными корпусами, кустами и дорожками, над недоумевающими детьми, которые то и дело поднимали к небу любопытные глазенки – что случилось?

Новость расползлась по лагерю как круги от брошенного в воду камня. Москва, переворот, танки, путч… Новость, подогреваемая военными песнями, отзывалась в детских сердцах тем же волнением, каким с самого утра бурлила взрослая жизнь. Само слово «танки» звучало грозно, будто глухое рычание войны, и это рождало отчужденный, не пережитый, книжный страх. Для тринадцатилетних подростков эта тревога стала столь же реальной, как Черный Вожатый и Бабка с топором: давно с кем-то случилось, но не с ними. По счастью, им была позволена роскошь мирного детства, знакомого с войной лишь по параграфам школьных учебников, фильмам и песням, которые неслись из радиорубки клуба. Новость будоражила воображение: что же будет, если танки доберутся и до города? Как там родители? И если все же война, заметят ли затерянный в соснах загородный лагерь? Наверняка не заметят. Тогда они выживут, двести «пионеров» и тридцать воспитателей, вожатых, поваров, уборщиц и посудомоек. Ах, да, еще физрук и радист. Дуня запомнила тот день – 19 августа 1991 года.

Лагерь откликнулся на событие страны подручными средствами. Из комнаты, хранившей невостребованные останки пионерского движения, вытащили на свет Божий барабаны и флаги, на детей напялили алые пилотки.

– И нам, и нам пилотки! – голосили девчонки.

Атласные прямоугольные шапочки соскальзывали с волос, и девочки прикалывали их заколками-невидимками. Так и ходили в них целый день и сняли только на дискотеку.

К вечеру лагерь вновь загудел. Зал дискотеки бесновался. Путч – коротенькое слово, режущее слух, как выстрел хлопушки, прочно врезалось в детскую память.

Наутро не было в лагере никаких танков, а наступил все тот же восхитительный летний восход, когда еще свежа утренняя прохлада, но солнце уже подсушивает выпавшую за ночь росу. Детские отряды шли на утреннюю зарядку, и только дежурные ползли в столовку, где ждали кофейники, тарелки с кашей и вонючая ветошь.

***

Прощальный костер по обычаю жгли на поляне между футбольным полем и церковью. Дрова заготавливали несколько дней. Деревья, достигающие нескольких метров в высоту, складывали огромным шалашом и перевязывали между собой толстой проволокой.

Огонь бежал снизу вверх, карабкаясь цепкими рыжими язычками по бревнам. Играл баян, лились песни. Лагерь пел про перевал, солнышко лесное, изгиб гитары желтой, про звезду Альтаир. Бревна костра медленно прогорали, сверху падали маленькие угольки, в воздухе летали черные клочья горелой сосновой коры. Пепел кружил и медленно падал черными хлопьями. Младшие играли в ручеек, старшие кучковались группками, обнимались, плакали, братались.

Подъехал ИЖ «каблук», и по поляне покатился радостный рев. Привезли большие картонные коробки с мороженым. У коробок загалдела вереница ребятни. Кто-то быстро откусывал от мороженого большие куски, кто-то не спешил и с наслаждением облизывал белый холодный шарик. У самых неторопливых подтаявшая сладость текла по пальцам, капала на землю, в траву.

Бревна костра прогорели до седых обглоданных углей и под громкое улюлюканье завалились на бок. Лагерь понесся в клуб, где радист уже настроил аппаратуру. Издалека доносились глухие звуки прощальной дискотеки.

Зал клуба еще пустовал, фанерные стулья на железных ногах штабелями стояли вдоль стен, освобождая место для танцев. Девчонки подтягивались первыми, наряженные, подкрашенные. Пацаны приходили чуть позже, медленно, вальяжно втекали в клуб, делая вид, что зашли мимоходом. Скоро зал заполнился пляшущей ребятней.

Нинка бесповоротно стерла Леху из Нинкиной жизни, и она принимала приглашения всех мальчиков без разбору. Девчонки, которых не звали на медленные танцы, расползались по стульям у стен, превращаясь в тихую, незаметную кайму вокруг зала. Дуня сидела и смотрела на Нинку завороженно, с той особой нежностью, на которую способен только близкий и родной человек. Дуня наблюдала за ее движениями, которые обрели новую, взрослую плавность, кокетливым наклоном головы с огненной копной распущенных по плечам волос, на кончики оформившихся грудей, которые как бы невзначай касались пацанских впалых ребер, и радовалась Нинкиной популярности. Эта радость делала Дуню причастной к подступающему взрослению, которое к Нинке подобралось на порядок раньше. Дуню за всю смену никто не пригласил на медленный танец. Обидно, ей очень хотелось.

Она засмотрелась на подругу и не заметила, как в проеме двери появился большой темный силуэт. Жека Дебаркадер широким шагом подошел к Дуне и протянул круглую пухлую ладонь:

– Пойдем, потанцуем.

Не доставая до Женькиных плеч, Дуня пристроила руки ему на грудь и ощутила, как ее сердце колошматится о ребра. Казалось, Жека тоже слышит этот бешеный стук. Первое робкое прикосновение теплого мальчишеского тела, его запах, обжигающее присутствие на спине юношеских переминающихся ладоней, коленка, случайно коснувшаяся ее ноги – все это обволокло Дуню дымом прощального костра, окутало мурашками, разожгло лицо. Дышалось через раз, не слушались деревенеющие ноги. Это было так ново и так замечательно!

С прощальной дискотеки «пионеры» возвращались усталые, измученные, но совершенно счастливые. Вытянувшись на кровати с панцирной сеткой, Дуня представляла, как завтра увидит маму, строгую, но такую родную, как будет спать в мягкой кровати у стены с ковром, ощутит непривычную теплоту и уют дома, от которого отвыкла за три недели, вдыхать его запах. Радоваться бы, но по щекам текли слезы, потому что с завтрашнего дня на целый год придется распрощаться с миром загородного лагеря, такого любимого, который не выскрести из души, не выцарапать из сердца.

Глава 4. Ритуальные танцы

В конце девяностых подвалы, когда-то служившие бомбоубежищами – эти подземные храмы юности, облюбованные подростками – были одинаковы, как близнецы. Старый обшарпанный диван, который выбросили, наконец, на помойку после двадцати лет праведной службы, тащили в подземелье для нового бытования. Пружины, торчащие как кости старого бездомного пса, укрывали покрывалами, отжатыми у бабушек под их жалостливые вздохи. Стол сколачивали из досок, подобранных на стройке. На липкой от времени и прикосновений клеенке застыли следы бесчисленных вечеров. Стулья, спасенные с помойки, держались на честном слове и куске проволоки. Старенький магнитофон-кассетник хрипел песнями Цоя, Шевчука, Кинчева, Башлачева, Летова, Кипелова; их лирика тогда казалась пророчеством. На лампочку слетались комары и мотыли, пахло сыростью, гнилью, старым диваном и особой тоской, что живет только в семнадцать лет – сладкой, безысходной, прекрасной.