Наталья Скорых – Кукла. Сборник (страница 3)

Три года Валентина была лучшей в отряде. Ефим Кузьмич оберегал её, жалел по-отцовски, приговаривая: «Ох, не бабское это дело воевать, но ты, Валюша, прости меня, прости, но другой такой опытной и смелой у меня нет». Извинялся, крестил, и закурив самокрутку, отворачивался. Не мог смотреть в глаза женщине, посылая её на ответственное и опасное задание.

Так было и в ту осеннюю ночь. Ефим Кузьмич попросил у Валентины прощение, закурил и отвернулся, она же сказала только одно: «Надю берегите». И ушла.

Её не было четыре дня. Ждали. Степанида, причитала, поглядывая на Надю:

«Где ж твоя маменька-то, где ж родимая, неужто беда случилась».

Ефим Кузьмич строго цыкал на неё, грозился и Степанида утихала. Надя чувствовала неладное. Она стала в свои восемь совсем взрослой и не по годам рассудительной. Детство её закончилось вместе с пожарищем, когда горела её родная деревня. На пятый день Ефим Кузьмич собрал отряд из трех партизан и послал в разведку по следам Валентины. Надя кричала, просилась с ними, но Ефим Кузьмич держал её, крепко прижав к себе: «Тебе туда нельзя, детонька. Надо здесь мамку ждать. Ждать и верить».

И Надя сделала вид, что согласилась.

Но пока группа готовилась в путь, Надя потихоньку присматривалась и, набрав в карман сухарей, незаметно ускользнула. Выследила своих и шла следом, стараясь не отставать. Она знала – маму надо найти.

Вычислили её не сразу, только к вечеру. Надя, прожившая в лесу с партизанами три года, научилась быть шустрой и незаметной.

– Ты как здесь? – старший из группы Василий поймал Надю за кустом.

– Я с вами, – нисколько не смущаясь, ответила Надя, – маму искать.

Деваться было некуда, бойцы взяли Надю с собой, не отправлять же на ночь глядя назад. Ночевали в лесу. Надю укутали в телогрейку, костров не жгли, вели себя особенно тихо. И Надя все понимала и старалась быть незаметной. На рассвете, как только забрезжили первые лучи солнца, снова двинулись в путь. Прошли совсем немного, когда рокот мотоциклов заставил всех лечь в густую траву. Наде закрыли рот руками и крепко прижали к земле, но она успела увидеть – люди в черном. На первый взгляд – просто люди. Только говор грубый, как лай собак, совсем непонятный и злой. Дальше шли медленно, опасаясь каждого шороха, приглядывались, принюхивались, прислушивались. Солнце уже начало заходить, как впереди идущий Василий показал знаком – «стой!» Надя увидела в траве мамин ботинок и рванула вперёд. Её схватили, когда Надя упала маме на грудь и закричала: «Мама!» Мама не шевелилась. Оттаскивали Надю с истерикой и диким ором. Молодой партизан закрыл ей рот и прижал к себе со всей силы. Она кричала каким-то нечеловеческим голосом, брыкалась, но справиться со взрослым мужчиной не могла. Только кусочек маминого платья остался у Нади в руке.

«Собаки, – шептал один другому, – задрали. Места живого не оставили».

«Убью, всех убью, – шептал второй, вытирая слезы, – за Валю, за Надю, за жену свою и сынишку, что не родился».

Хоронили молча, выкопав неглубокую ямку. Надю так и не подпустили к маме, хоть она плакала и умоляла:

– Дайте мне маму запомнить, дайте насмотреться на всю жизнь, – плакала она.

– Запомни, дочка, маму живой, – сказал Василий, – запомни красивой.

Надя сняла с головы платочек и передала Василию:

– Лицо маме закройте, не бросайте землю ей на лицо, – попросила она, – и ботиночек положите, чтоб ножки у мамы не мерзли.

Это последнее, что Надя могла сделать для своей мамы. Закрыли. Положили. Сделали холмик. Надя сорвала сухой цветочек. Положила на холм и упала на него сама. Долго целовала холодную землю. Никто её уже не трогал. Все ждали.

Назад шли молча. Надя сжимала цветастый кусочек платья – все, что осталось у неё от мамы.

Вернулась в лагерь Надя седой. Совсем седой. Дети на войне взрослеют быстро. Очень быстро. Тяжело и безвозвратно.

Взрослеют не только душой, взрослеют телом. Пока у тебя есть мама, ты ещё ребёнок, прячешься за маму, ищешь в ней защиту, и мама всегда приходит на помощь, всегда поддержит, обнимет и спасёт. Когда остаёшься один – ты становишься взрослым. Сам за себя. И боль утраты переживаешь сам, и никто во всём белом свете не утрет твои слезы и не поцелует, как это делала мама. Никто на всем белом свете.

Надя болела долго. Лежала. Казалось, что жизнь ушла из неё, но сердце еще билось. Степанида все время причитал над ней:

«Сиротинушка ты моя. Воробышек, что остался без гнезда, без надёжного крыла. И куда же смотрит всевышний, какими болезными, невидящими очами, что не видит погибель людскую».

Ефим Кузьмич ругал Степаниду, старался как можно больше времени сам сидеть около девочки. Степанида замолкала на время, но вскоре снова продолжала:

«Уж видать не желичка она, наша Надежда, уж видать в скором времени свидится с маменькой своею».

Надя слушала, но не реагировала. Просто тихо умирала. Безмолвно. Степанида кормила её с ложечки, умывала, но Надя не хотела принимать этот мир, не могла жить дальше. Искалечила её война, изничтожила в ней жизнь.

И только когда по зиме услышала она немецкую речь совсем рядом, встала. Резко встала, и босая вышла на снег. На поляне на коленях стоял пленный немец. Жалкий, сморщенный, как забитое животное. Стоял и скулил, как растерзанный шакал. Просил сжалиться над ним, прикладывал руки, словно молился и все повторял: «Битте, битте».

Когда он увидел босую седую девочку, замолчал. Страх и ужас сковали его тело. Надя подошла совсем близко, в руках у неё был цветастый кусочек маминого платья.

– Вот, – она ткнула немцу в лицо лоскуток, – вот, что ты оставил от моей мамы.

Все вокруг молчали, немец упал Наде в ноги и зарыдал. Не известно, от жалости к себе или от осознания сделанного. Никто не понимал, а он ползал по снегу, цепляясь за Надины босые ноги, стонал и корчился. И было это страшное зрелище. Жестокое.

Мир и жизни человеческие, что фашисты рушили с лёгкостью и злым звериным оскалом одним взрывом, выстрелом, пожаром, казался им таким пустяком. Но отвечать за свои поступки, за жестокость и убийства, сил не хватало. Смелость куда-то девалась, и оставалось от когда-то напыщенного и холеного немца только мерзкое животное подобие, нисколько не похожее на человека разумного. На человека вообще, в общем его понимании.

Надя отошла, немца куда-то оттащили, и больше она его не видела. Всю ночь она просидела, не ложилась. Утром подошла к Ефиму Кузьмичу и, протянув ножницы, попросила:

– Дядя Ефим, состриги волосы седые, я буду папку искать, а вдруг он меня не признает такую старую.

Ефим Кузьмич состриг косички, что Степанида заплетала каждое утро, и бросил в костёр. Но сказать Наде, что папка её погиб ещё в сорок втором не смог, не решился. После гибели Валентины он отправил запрос и получил неутешительный ответ. Но как сказать ребёнку, что она осталась одна, совсем одна, не набрался сил. Мучился этой мыслью, думал свои думы, но решил, что скоро победа, а там и видно будет. Главное дожить до победы.

И дожили. И плакали. Большие взрослые мужики плакали. Не выразить словами, никому и никогда не понять, и не передать это чувство – Победа.

Поезд подошёл на перрон. Солдаты выскочили из вагонов. Их встречали всем миром. Встречали с цветами и поцелуями. Со слезами. Слезами счастья и болью потерь. Кто-то шустро играл на гармошке, остальные танцевали. Счастьем это было нельзя назвать. Это другое. Это больше, чем счастье. Нет такого слова, чтобы описать то, что пришло вместе с победой.

Надя ходила по перрону и заглядывала всем мужчинам в глаза, искала папу. Один солдат поднял её на руки, поцеловал, покружил и поставил на место. Надя всматривалась в каждого. Но все они были другие.

На лавке поодаль сидел одинокий солдат, рядом стояли костыли. Он не танцевал со всеми. Он гладил худого серого кота. Надя присела рядом, протянула руку к коту:

– Барсик?

– Барсик, – ответил мужчина.

– Мой Барсик, я его давно искала. С тех самых пор, как немцы спалили нашу деревню, – тихо сказала Надя.

Солдат ничего не ответил. Он внимательно смотрел на худенькую девочку в беленьком платочке. Слезы душили его, а в глазах стояла его дочка – его девочка, что погибла вместе с женой под бомбежкой. Сейчас его Наденьке было бы девять.

– Надя, – Надя протянула ему руку, – Я папу ищу. Вы его не видели? Его Ваня зовут. Папа Ваня.

– Надя! – мужчина вытер скупую солдатскую слезу и обнял девочку, – Надя, дочка!

– Вы мой папа? Ваня? – Надя отстранилась и внимательно посмотрела на мужчину.

– Вася, – ответил тот смутившись, – Дочка у меня была, Надюшей звали, красавица, как ты. – он замолчал, долго смотрел куда-то в пустоту, не находя нужных слов.

Надя тоже молчала. Перед самой Победой она узнала, что папа её погиб. Подслушала разговор Ефима Кузьмича со Степанидой. И не поверила. Не приняла свое одиночество. Не смогла тогда осознать, что она никому не нужна, что нет у неё родной души во всем белом свете. Поэтому и сбежала на вокзал искать папу, искать свое спасение в жизни. И сейчас поняла – нашла. Она посмотрела на Василия, взяла его лицо в свои ладошки, как когда-то брала мамино, пригладила усы и тихонько спросила:

– Будешь моим папой?

Мужчина еще крепче прижал её к себе и, уткнувшись лицом в белую голову девочки, заплакал. Надя гладила его и шептала: