Наталья Скорых – Кукла. Сборник (страница 2)

– Мы живы, а значит справимся, – и Надя ей послушно кивнула и поцеловала, – Надюша, посиди тут, отдохни, а я посмотрю, что там впереди. Только никуда не уходи.

Валентина принесла старое сломанное бревно, соорудила укрытие для Надюши, поцеловала дочку, и на коленях медленно поползла по открытому полю, прячась в траве. Ягоды. Земляника. Уже совсем высохшая, но это была единственная еда. Валентина начала спешно собирать ягоды и складывать в большой лист лопуха. И вдруг услышала крик.

– Мама!

Не чувствуя ног, она бросилась к дочке. Ягоды посыпались на землю. Ужас охватил все тело.

– Надя! Надюша!

Надя сидела, прикрыв голову руками, и плакала. Валентина схватила дочку, осмотрела – жива.

– Надя! Надя! Что? Что случилось?

– Ворона, – всхлипывала Надя.

– Ворона? – Валентина прижала дочку к себе, – Ворона? Неужели она такая страшная?

Надя кивала, размазывая слезы по щекам, а Валентина целовала её лицо, крепко прижимала и жалела. Ворона. Пусть лучше ворона.

Валентина выдохнула, немного успокоилась, но дочку больше одну не оставила. Они вместе на коленях, прячась в траве, поползли за ягодами. Наде казалось, что вкуснее этих сухих ягод она ничего в жизни не ела. Она грызла их вместе с веточками, накладывала в маленький кармашек сарафанчика. Валентина набрала земляники в лист лопуха, аккуратно завернула и, поторопив дочку, двинулась к краю леса. Дальше они шли по лесу, Валентине казалось, что так безопаснее. Но куда дальше идти, она не знала. Просто шли вперёд, опасаясь каждого шороха и звука. Солнце безжалостно жарило, очень хотелось пить, и Надя хныкала. По дороге жевали какую-то траву, высасывая из неё сок. Случайно наткнулись на яблоньку-дичку. Яблочки были горькие и невкусные, и совсем-совсем маленькие. Надя плакала от усталости и голода, Валентина несла её на руках. Казалось, что их пути нет ни конца, ни края. Когда солнце поднялось вверх над горизонтом и засветило со всей силы, Валентине показалось, что она ненавидит весь белый свет. Чем дальше они шли, тем больше злоба и ненависть на проклятых фашистов закипала у неё в груди. Чем дольше плакала Надя, тем сильнее Валентине хотелось их всех уничтожить своими женскими руками. Почему так жесток мир? Она задавалась этим вопросам, прокручивая в голове старые, как ей теперь казалось, воспоминания из прошлой жизни: вот он, её Ваня – молодой, с тоненькими усиками, дарит ей ромашки; а вот она провожает его на фронт, идя следом за колонной солдат до самого леса; а вот мама – старенькая и совсем седая, маленькая и сухонькая, но шустрая, она каждый день приходила по вечерам к дочке, и они вместе сидели на крыльце до заката и разговаривали за жизнь. Так было и в последний вечер, и тогда мама сказала ей: «Ох, доча, доча, что-то болит мое сердце, что-то ноет. Чтобы не случилось, Надюшу береги помни, что дороже дитя родного нет никого в жизни». Валя тогда отмахнулась от страшных мыслей, а просто обнялись они с мамой и просидели так до самой ночи. И отец вспомнился: хмурый и домовитый, вечно занятый хозяйством, но при виде Надюши улыбка всегда озаряла его лицо и, бросив все, казалось бы, неотложные дела, он занимался внучкой, садил её на колени и рассказывал сказки. А вот и сестра Маринка – вечная задира и хохотушка, и её пацаны-погодки Мишка и Колька, озорники и шкоды. Они все тревожили её воспоминания, с каждым она разговаривала и мысленно прощалась. И плакала.

К вечеру Надя совсем ослабла. Жара и голод вымотали её, и девочка повисла на руках у матери без сил. Валентина села на траву, ей хотелось выть в голос, но она держалась и только тихо шептала молитву, а потом запела Надину любимую колыбельную. И Надя совсем затихла. Было не понятно жива она или нет. Валентина вытерла ладошкой бледное детское личико и прислушалась к биению маленького сердечка. Оно слабенько, но билось.

Солнце зашло, жара спала, но легче не стало. Валентину охватило отчаяние и безысходность. Казалось, что это всё.

Это конец.

Валя закрыла глаза, успокаивало её одно – она рядом с дочкой. Вместе до конца. Сколько прошло времени, она не знала. Ей снова причудились люди, они тянут к ней руки, что-то говорят, шепчут. Кто-то забирает у неё Надю. Валентина резко открыла глаза и прижала дочку.

– Тихо, тихо, – услышала она мужской голос, – пошли, тут не далеко.

– Не отдам – Валентина еще крепче прижала Надю к себе, не понимая, кто эти люди и что им надо.

– Худо с твоей девочкой. Ослабла. Давай, я понесу, – предложил пожилой мужчина, поднимая Валентину с земли.

– Нет, – Валентина стиснула руки, – Не дам. Сама.

– Да не бойся ты, мы партизаны. Пошли, – сказал мужчина, и Валентина последовала за ним.

Они куда-то шли по ночи, и Валентине казалось, что шли вечность. Мужчины знали дорогу, раздвигали перед Валентиной кусты и помогали идти. Она же, теряя сознание, крепко прижимала Надю и шагала из последних сил. Она не помнила, как пришли, как какая-то толстая рыжая женщина вытирала ей лицо мокрой тряпочкой, как умывали Надю и поили её по глоточку тёплой водичкой. Водичка лилась по Надиным губам, и девочка глотала по капельке. Как помаленьку кормили обоих жидким супом.

Очнулась Валентина в землянке к вечеру следующего дня. Она лежала на соломе, укрытая цветастым одеялом. Рядом спала Надя. Её Надя. Живая.

Слезы душили. А в голове было только одно: «Спасибо, спасибо за жизнь. Спасибо за жизнь моей маленькой девочки».

– Очнулась? – в землянку вошла полная рябая женщина.

Все её тело было покрыто крупными веснушками. И руки, и шея, и лицо словно в солнечных отметинах. На голове был повязан белый платок, узлом на лбу. Длинная широкая юбка выглядела засаленной и будто давно не стираной, поверх цветастой блузки одета меховая жилетка. Женщина была по-домашнему заботливой и суетливой, какой-то родной и доброй, и чем-то напомнила Вале курицу-наседку.

Валентина присела, и женщина протянула ей пухлую загорелую руку:

– Степанида, можно просто тётя Стеша. А ты, стало быть, кто?

– Валя. Из Масловки мы, – она показала взглядом на Надю.

– Масловки говоришь. Эка как вас занесло. Выжили значит. А Масловку -то немцы спалили. Дотла, ироды, спалили. Только трубы печные и остались. – Степанида присела рядом и начала причитать, – Ой, Господи, что творится-то. И где ж твои глаза-то, и как же ты смотрел, когда деток малых, да баб старых живьем жгли, – Степанида, как быстро начала причитать, так быстро и закончила, – Ну пойдём знакомиться со всеми.

Надя открыла глаза и повисла у мамы на шее, целовала её щёки и гладила по волосам:

– Мамочка, а мне приснилось, что меня супом кормили. Хороший сон, правда же.

– Правда, – Валентина обняла дочку.

– Приснилось, – улыбнулась Степанида, – ну что ж, пошли.

Валентина взяла дочку на руки, и они вышли из землянки. На опушке было много мужчин, все они были разного возраста. И совсем молоденькие парни, и старики.

– Ефим. Ефим Кузьмич, – пожилой мужчина протянул Валентине руку, – с остальными познакомишься по ходу. Это наш партизанский отряд.

– Валя, – Валентина крепко пожала протянутую ей руку, – Спасибо вам, спасибо, – она хотела упасть в ноги своим спасителям в знак благодарности, но Ефим Кузьмич придержал её, и ответил:

– Успокойся, бабонька, мы же люди, – и спросил, – малую-то, как звать?

– Надя, – Надюша ответила сама.

– Надежда значит, – улыбнулся Ефим Кузьмич, – имя-то какое – Надежда! Будешь нашей дочерью полка. Нашей Надеждой. Или вы может против, – обратился он к Валентине.

– Мы за, мы всеми силами будем вам помогать, – женщина активно закивала.

– Много ваших родичей было в деревне? – спросил Ефим Кузьмич.

– Мама с папкой, сестра с детьми Колькой и Мишкой, им шесть и семь, – она не смогла выговорить слово «было».

– И баба Тома с дедом Стёпой, – добавила Надя, – и Барсик. Серенький такой, наш Барсик.

– Много значит. – Ефим Кузьмич присел на бревно и нервно закурил самокрутку. – Не осталось никого.

– Вечерять пора, – громко крикнула Степанида, – уха стынет.

И Надя, взяв маму за руку, повела её к большому котлу, от которого пахло свежей ухой. Ефим Кузьмич горестно посмотрел им вслед.

Так они и остались в партизанском отряде. Их домом стал густой лес, землянка и партизаны. Мама сильно изменилась. Раньше она боялась даже мышей, сейчас стала партизанской связной. Надя подружилась с тётей Стешей и оставалась с ней, когда мама уходила на задание. Валентина поклялась отомстить за маму с папой, за сестру, за племянников, за всю деревню, за каждую детскую слезинку. Она уже не боялась ничего. Одевалась в деревенскую одежду, брала с собой корзинку, вроде как по грибы, да по ягоды, и с наивным лицом глупой простушки шла в логово врага. Изучила местность, научилась стрелять и выживать в лесу. По началу было страшно, потом привыкла. Она знала, что приносит огромную пользу партизанам и понимала, что её, глуповатую бабёнку, меньше заподозрят, чем любого мужчину, или даже молодого парнишку.

Когда Валентина уходила, Надя её ждала, помогая Степаниде. Перед уходом Валентина прощалась с Надей, как в последний раз, и пока лес не отделял её от стоящей на поляне Нади, Валентина шла не оборачиваясь и глотая слезы. А перед уходом не спала всю ночь, целовала дочь и шептала: «Надюша, ничего не бойся и помни, что у тебя есть папа. Он тебя найдёт. Чтобы со мной не случилось, знай – ты не одна на этом свете».