Наталья Швец – Карусель историй. Сборник коротких и очень коротких рассказов (страница 9)
Летняя ночь
Крик пересмешника в ближайшей лесополосе.
Он слышен через открытое окно старой дачи с кучей не нужного хлама, включая торшер..
Скрип старого кресла-качалки с книгой, переходящий в мирное посапывание…
Ты открываешь глаза и видишь на потолке зловещую тень большой чёрной птицы. Сон вновь окутывает тебя… А утром у торшера находишь лохматую ночную бабочку…
Неудачный выбор
Она терпеть не могла маленьких собачек.
Существо на цокающих уродливых лапках вызывало в ней внутреннее неприятие.
Жирное тело, покрытое перхотью, постоянно высунутый язык собачки, дорисовывали картинку отвращения.
Он каждый день слышал это от той, которую любил, и так не хотел потерять.
Однажды, вернувшись домой она не увидела пинчера.
Собака исчезла.
Через месяц ушла и она.
Она и море
Солёный воздух пьянил сознание, ветер нашёптывал,
– Пари…
Холодное море Балтики, с ровной линией берега уходящей в высокие сосны, ей казалось таким же отстраненным от жизни, как и она сама в последние годы. Печальной, стареющей на глазах, но ещё с янтарным блеском в глазах, застывших каплями смолы.
Той, что искала в его берегах в далёком детстве.
Давно не виделись
Смешной возраст – сорок лет.
Сорок лет назад прозвенел последний школьный звонок.
Несколько лет назад я встретила одноклассницу.
Дружили в младших классах.
Я заходила за ней перед школой, находящейся в трёх минутах ходьбы.
В старших классах по причине её влюбленности в одноклассника, симпатизировавшего мне из-за заграничных шмоток, наша дружба закончилась.
– Так не прилично выглядеть, в нашем возрасте, – констатировала она, акцентируя на годах.
– У тебя тот же вес, что и в школе.
Целлюлит пора иметь, уже…
– А худеть плохо! Морщины. А так, всё натянуто, лоснится и сияет!
Она действительно шла в натянутых лосинах и сияла.
– А ты, разом не болеешь?
Союзник
Кап. Кап.
Он перевернулся на другой бок.
– Нужно поменять уплотнитель в старом кране.
Одеяло пахло сыростью, уши болели, шея затекла от твёрдости перьевой подушки.
Покрутившись какое-то время, он сполз с кровати. Втиснув ноги в старые тапки, прошаркал на кухню.
Стрелки циферблата старенького будильника, в свете уличного фонаря показывали двенадцать часов.
Он налил в алюминиевую кружку теплой воды из чайника, тут же сквозь зубы выплеснул её.
Резкая вспышка света ударила по глазам. Он зажмурился.
– Что сушняк замучал, Андрюша? Да ты рассольчика хлебани. Там, в холодильнике, – сочувствующе, по-мужски посоветовал дед. – Отцу твоему звонил. Сказал, что у меня заночуешь… Оболтус…
Не сегодня
Одиннадцатое сентября.
Он на минуту застыл у окна спальни небоскрёба.
За окном, привычная его глазу идиллия-разноцветные блики отражений солнечного света в стекле архитектурных фасадов-башень близнецов.
Его пальцы касаются подбородка, скользят по царапине.
– Чёрт, не удачно побрился!
– Проспал! Телефон! Сплошное наитие…
– Какой-же я мудак, набрался вчера… Меня ждут в ВТЦ.
«Ты, не рекламное лицо компании, ты её жопа», – заявил пиар-менеджер гей Алекс, распахивая двери Феррари.
– Подброшу тебя до метро.
Дэн вышел на Чеймберс-стрит, увидел дым окутавший башни. Гул сирен перебивали истошные крики, стоящих на асфальте.
Вдоль стен, оседающих зданий, в свободном падении, молча летели люди.
Сюрприз
– Наташа, просыпайся!
Сегодня я встаю быстро. Восьмое марта.
Мы поспешно выходим из дома.
На рынке тюльпаны, гиацинты и привозная мимоза.
Жёлтые бубушки засыпали прилавки и талый снег.
Воздух наполнен тонким ароматом зелени и раскрывшихся бутонов.
Гиацинты для любимой мамочки.
Верба для сестры.
Боковым зрением вижу, как отец кладёт в карман маленький букетик подснежников, – для меня.
И, конечно же, мимоза для бабушки.
Она не любит отца, но мимоза ей нравится.