Наталья Шнейдер – Хозяйка старой пасеки – 4 (страница 8)

– Как прикажете, Глафира Андреевна.

Квартальный нахмурился, пытаясь понять, не блефую ли я. Я улыбнулась.

– И заодно Виктору Александровичу об увиденной мною сегодня попытке нарушения порядка человеком, призванным смотреть за порядком. Похоже, кто-то должен сторожить сторожей.

И тут из толпы раздался звучный голос.

– Ах, Глафира Андреевна, какими судьбами! – Заборовский подошел ближе. – Неужели решили лично проверить, по какой цене мужики овес продают? Похвальное рвение для хозяйки. Или… – добавил он чуть тише, но так, чтобы слышали все. – Или дела имения настолько плохи, что вы вынуждены лично торговать с телеги?

– Эраст Петрович, почему я не удивлена, – пропела я. – Вы, как всегда, судите всех по себе.

Вокруг все старательно делали вид, будто заняты собственными делами. Не забывая коситься в нашу сторону. Еще бы, нечасто баре выясняют отношения.

– В отличие от ваших, мои дела идут прекрасно, – продолжала я. – Настолько, что я даже могу позволить себе благотворительность.

Я указала на Матрену и телегу.

– Вместо того чтобы, подобно вам, развлекаться охотой и картами, я приняла на себя заботу о своих крестьянах. И не поленилась лично проследить, чтобы никакой недобросовестный делец их не обобрал и каждая змейка, заработанная честным тружеником, попала в его, в смысле, ее кошель.

– Благотворительность? Браво! – Заборовский демонстративно похлопал в ладоши. – Ты как всегда щедра, душа моя. – Он понизил голос, но шепот его был слышен всей площади. – Особенно по ночам. Так что же, теперь ты раздаешь свою… благосклонность мужикам? – Он указал на Герасима.

Кто-то хихикнул.

Нелидов потянул с руки перчатку.

– Сергей Семенович. – Я не повысила голос, но Нелидов замер. – Ваша перчатка стоит дороже, чем весь господин Заборовский. Не стоит марать ее. Лучше помогите Герасиму собрать товар. Торговля на сегодня окончена.

Толпа, до сих пор гудевшая, притихла. Неужели это я вдруг обрела такую чудодейственную силу убеждения? Нет. Народ начал расступаться и кланяться.

К нам приближался исправник.

Он был еще слишком далеко, чтобы мне присесть в реверансе. Но, кажется, теперь я не одна. Я снова улыбнулась Заборовскому.

– А может, продать вам эти веники, Эраст Петрович? Сходите в баню. От вас смердит куда сильнее, чем от моего дворника после целого дня работы в хлеву.

– После вас, душа моя, после вас. Впрочем, тебе это не поможет… Тело-то можно отмыть. Но замаранное грязью имя – никогда. Твое имя давно пахнет отнюдь не розами.

Стрельцов скрестил руки на груди и замер. Сейчас на его лице не было даже того любопытства, как когда он наблюдал за моим спором с Кошкиным. Статуя.

Внутри что-то сжалось. Я сглотнула вставший в горле ком. Похоже, все оскорбленные отказом мужчины одинаковы. Зря я надеялась на его благородство. Придется рассчитывать только на себя.

Я улыбнулась.

– Знаете, Эраст Петрович, вы правы. Мое имя действительно пахнет не розами. Оно пахнет медом, воском и честным трудом.

– И нищетой, – ухмыльнулся он.

– Господь велел нам в поте лица добывать хлеб свой. Я благодарю Его за то, что избавил меня от вас. И за урок, им преподанный. Жаль только, что Он выбрал для этого урока такое никчемное существо.

– Однако вы помнили обо мне все эти годы, – самодовольно протянул Заборовский.

– Помнила. Как помнят вкус рвоты после дурной пищи. И больше не тащат в рот что попало.

В толпе загоготали. Заборовский побелел.

– Ах ты шлюха!

Кто-то ахнул, кто-то взвизгнул.

– Господин Заборовский, – раздался холодный голос.

Все стихло. Заборовский обернулся.

– А, Кирилл Аркадьевич. Вы видите, что себе позволяет эта… особа!

– Я вижу нарушение общественного порядка. – Он обвел взглядом притихшую толпу. – Вы тоже это видите, господа?

Кто-то поддакнул. Стрельцов кивнул сам себе.

– Квартальный! Почему не пресек?

– Так я, ваше благородие…

– Зайдешь в управу, я с тобой потом побеседую. – Исправник снова повернулся к Заборовскому. – Еще я вижу попытку публичной клеветы и нанесения умышленной обиды. – Его голос стал жестче. – Что, согласно Манифесту о поединках и восстановлении порядка в дворянском обществе, является тяжким преступлением, за которым следует судебное разбирательство и лишение чести.

Заборовский скрежетнул зубами.

– Это было… в порыве гнева. Глафира Андреевна, я приношу вам свои извинения.

Он широко улыбнулся исправнику.

– Извинения принесены публично. Я могу быть свободен, господин исправник?

– Не торопитесь.

В голосе Стрельцова не было ни единой эмоции. Так мог бы говорить оживший свод законов, и меня передернуло от этого тона.

– Позвольте мне как исправнику этого уезда уточнить некоторые детали. Вы, Эраст Петрович Заборовский, были осуждены за участие в дуэли с Павлом Андреевичем Верховским, разжалованы в рядовые и сосланы в Скалистый край.

– Я отбыл свое наказание и выслужил прощение, – вскинулся бывший гусар.

– Похвально. Однако вам должно быть известно, что отбытие наказания за одно преступление не искупает другие. Вы, господин Заборовский, только что, в присутствии десятков свидетелей, произнесли клевету в адрес дворянки. Согласно манифесту о поединках, это тяжкая обида в присутствии многих. Это первое.

В толпе зашептались.

– Второе – вы заявили о неспособности Глафиры Андреевны вести хозяйство должным образом и мнимой нищете. Мало кто согласится иметь дела с плохой хозяйкой. То есть вы не только оклеветали ее, но пытались нанести почтенной помещице экономический ущерб, распространяя порочащие ее слухи.

Заборовский побелел.

– Но я лишь высказал мнение!

– Вы нанесли публичное оскорбление дворянке. Раньше вы уже были осуждены и сосланы. Теперь вы вновь совершаете преступление против чести. Повторное преступление наказывается ужесточенно.

– Вы в своем уме? – возмутился Заборовский.

Стрельцов продолжал перечислять тоном робота:

– Согласно уложению о наказаниях, вам грозит заключение в крепость на срок от восьми месяцев до полутора лет, штраф в размере от пятидесяти до пятисот отрубов. Если же уездный суд признает ваши действия особо оскорбительными для дворянского сословия, возможно лишение некоторых прав состояния и повторная ссылка на службу в удаленные гарнизоны. – Стрельцов тонко улыбнулся. – Вы, между прочим, только что поставили под сомнение и мой разум, что может быть расценено как оскорбление представителя власти при исполнении.

Заборовский открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на меня, и в его глазах была уже не ярость, а откровенный страх. Я же смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме горечи. Что бы ни произошло дальше, оно не вернет ни мертвых, ни ту девочку, которая поверила в настоящую любовь.

– Однако, – сказал Стрельцов, и его тон чуть смягчился, давая Заборовскому призрачную надежду. – Закон также предполагает возможность примирения сторон. Если госпожа Верховская сочтет ваши извинения достаточными и подаст прошение о прекращении дела…

Заборовский опустился на колено.

– Глафира Андреевна, я…

Я честно попыталась найти в душе хоть каплю жалости.

– Не позорьтесь, Эраст Петрович. Я не приму ваших извинений. Никогда. Кирилл Аркадьевич, я настаиваю, чтобы этот человек ответил по всей строгости закона.

Взгляд Стрельцова на мгновение потеплел, но он тут же снова надел маску бесстрастного исправника.

– Что ж, так тому и быть. Гришин!

Из толпы вывинтился пристав.

– Арестовать господина Заборовского. Предъявленные обвинения: публичная клевета, нанесение оскорбления дворянке и… – он посмотрел на Заборовского, который инстинктивно сделал шаг назад, – …сопротивление законным требованиям представителя власти. Доставить в участок.