Наталья Шнейдер – Хозяйка старой пасеки – 4 (страница 10)

Я потянулась навстречу его губам – требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине – все, что у нас есть.

И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.

– Во всем здании слуховые трубы, – шепнул он. – Я схожу с ума.

С видимым усилием он отступил. Одернул китель.

– Пожалуйста, Глафира Андреевна. – Он указал на стул.

Я помедлила: колени не держали.

– Позвольте. – Кирилл подхватил меня под руку, и пальцы едва заметно погладили мой локоть.

Я рухнула на стул, он устроился по другую сторону крытого зеленым сукном стола. Вовремя. В дверь постучали.

– Да, – сказал Стрельцов.

Слуга, или как его там, внес в кабинет поднос с чайными приборами. Я старательно уставилась в окно, делая вид, будто меня не интересуют всякие там…

Кирилл сам разлил нам чай.

– Глафира Андреевна, я должен извиниться. Вас как дворянку я должен был расспросить у вас дома, а не везти в управу. Но нужно было…

– Не стоит. – Я прокашлялась. – После той отвратительной сцены на рынке я готова была убраться хоть в камеру.

– И простите меня за медлительность. Я должен был…

Я покачала головой.

– Я поняла, почему вы не вмешались сразу. И… – Я взяла чашку и тут же поставила ее обратно, боясь расплескать. – Не буду врать, на миг мне показалось, будто вам нравится то, что вы видите. Простите. Я привыкла, что мужчины сперва бьют… швыряют перчатку, потом думают. Но вы дали Заборовскому закопать себя самому, и это… потрясает. Вы – опасный человек, Кирилл Аркадьевич.

Он отставил чашку. Потянулся через стол, накрыл мои пальцы своими и тут же снова выпрямился, будто и не было этого мимолетного прикосновения, от которого по нервам пробежал ток.

– Не для вас.

– Очень на это надеюсь. – Я улыбнулась. – Хотя, не скрою, я бы с огромным удовольствием наблюдала, как бы вы дали ему по наглой роже.

– Это было бы недостойно дворянина, – тонко улыбнулся он.

Притянул к себе лист бумаги.

– Поскольку речь идет о деликатных вещах, я сам побуду вашим писарем. Но… Я должен понимать: вы отдаете себе отчет в том, что не все будут деликатны. Я вынужден буду выпустить Заборовского под домашний арест до суда, и, как бы я ни пытался ускорить процесс, он будет затягивать его со своей стороны, и все это время ваше имя будут полоскать в гостиных.

Я криво усмехнулась.

– Как всегда: беспутная девка загубила хорошего мальчика. Даже если у мальчика уже седые муд…

Стрельцов закашлялся.

– Простите, мужественные усы, – поправилась я.

Когда он снова выпрямился, в его глазах плясали смешинки. Но они исчезли, когда он заговорил.

– К сожалению, вы правы. Если вы хотите продолжить это дело, у вас есть несколько путей. Самый простой – уехать на воды. Марья Алексеевна с удовольствием ссудит вам…

– Исключено, – перебила я. – Вы видели мои финансовые документы. А Марья Алексеевна и без того была так добра, что купила у меня совершенно ненужную ей вещь.

– Та шаль прекрасна, и ее можно передать по наследству внукам, – возразил Стрельцов. – Однако понимаю. Бегство – не в вашем характере. Значит, вы пойдете в атаку. Сегодня же, сейчас же напишете княгине Северской.

– Я не могу все время прятаться за спиной Нас… Анастасии Павловны. Только сегодня я писала ей…

Он жестом прервал меня.

– Вы не будете прятаться за ее спиной. Вы попросите ее вместе с вами и Марьей Алексеевной навести визит Крутогоровым. В присутствии обоих супруга вы выразите хозяйке сочувствие. Вы будете очень сожалеть, что ее желание помочь ближнему втянуло ее в безобразный скандал. Она приняла в своем доме вернувшегося из ссылки, представила его свету как всё осознавшего и раскаявшегося, и что? Он в шаге от повторной ссылки. Ее имя теперь будут трепать на всех углах как имя той, что привезла к вам этого господина – пусть и с благой целью примирения. А Денис Владимирович? Скандал может повредить его деловым интересам.

– Поняла, – медленно произнесла я. – Она сама растерзает Заборовского за то, что тот подставил ее под удар. Вы коварны, Кирилл Аркадьевич.

– Я практичен. Итак, давайте начнем с самого начала.

– Насколько с начала? Как я уже говорила, я не помню…

Исчез кабинет. Исчез внимательный взгляд Стрельцова. Тесная комната, пропахшая прогорклым салом: хозяин постоялого двора экономит на свечах. Заборовский… Эраст читает письмо. Я обнимаю его за плечи, прижимаясь щекой к виску. Взгляд падает на строчки, и я торопливо отвожу его: некрасиво читать чужие письма. Даже если я узнаю почерк.

– Что пишет батюшка?

Плечи Эраста каменеют. Он резко – так что я теряю равновесие и едва не падаю – встает и бросает письмо в камин.

– Ты возвращаешься домой.

– Мы едем домой? К нам? А когда ты представишь меня своей матушке?

– Никогда. Ты едешь домой, Глаша.

Я задыхаюсь от его взгляда, полного злобы.

– Но…

– Сегодня утром я получил письмо от моего друга, который был свидетелем в церкви. Венчание недействительно.

– Что?

Утром не было никакого письма? Или его привезли, когда я спала?

Этого не может быть. Просто не может.

– Священник оказался расстригой.

Слова долетают словно сквозь вату. Я слышу их, но не понимаю. Не могу понять. Губы Эраста продолжают шевелиться, но звук пропадает. Или это я пропадаю?

Пальцы немеют. Сначала кончики, потом целиком кисти. Холод поднимается вверх по рукам, и я смотрю на них – чужие, белые, не мои. Это не со мной происходит. Это сон. Дурной сон.

Ноги подкашиваются, я медленно оседаю на пол. Не падаю – просто складываюсь, как марионетка с обрезанными нитями. Юбки вздуваются вокруг, и я тупо смотрю на узор ткани. Вышитые васильки. Я сама вышивала. Неделю назад? Месяц? Год? Время потеряло смысл.

– …слышишь меня? Глафира!

Его голос где-то далеко-далеко. Я пытаюсь поднять голову, но она слишком тяжелая. Или это я слишком легкая? Пустая. Выпотрошенная, как та кукла, из которой вынули опилки.

Эраст хватает меня за плечи, встряхивает. Голова болтается как у тряпичной куклы. Я вижу его лицо – злое, чужое – но не чувствую ничего. Ни боли от его пальцев, впивающихся в плечи. Ни страха. Ни даже удивления.

Ничего.

– Глафира Андреевна! Глаша! Слышишь меня?

Резкая вонь нашатыря пробилась в сознание. Совсем близко – встревоженное лицо Стрельцова. Он склонился надо мной, одной рукой поддерживая под лопатки, другой держал у носа…

Нюхательные соли. Это – нюхательные соли.

Я вцепилась в его запястье.

Теплое.

Жесткий обшлаг под пальцами.

Запах нашатырки словно разъедает мозг.

– Матрена! Барышне плохо!

Хлопнула дверь.