Наталья Шнейдер – Хозяйка пряничной лавки 1 (страница 33)

— Даша! — Тетка аж подскочила. — Как можно! «Купил»! Брак — это таинство, перед Господом…

— Таинство, — согласилась я. — А что за меня в приданое дали? Не обидел батюшка ведь дочку-то.

— Скажешь тоже, «обидел»! Гарнитур жемчужный, маменькин еще. Серьги с яхонтами. Браслет золотой с три пальца толщиной. — Тетка потрясла пальцем перед моим носом. — Щедр батюшка твой был.

— Еще и деньги, поди. — Я обвела рукой комнату. — И где теперь это все?

Тетка молчала. Губы у нее шевелились — она явно пыталась уложить в голове богатое приданое и нынешнюю скудную жизнь.

— На мне ничего нет, — продолжала я. — В сундуке — пусто. Деньги где?

— Так… Анатоль Василич забрал. Муж-то лучше деньгами распорядится.

— Может, и лучше, — не стала спорить я. — Да только если жена ему немила, значит, и на приданое ее рот разевать нечего.

Нюрка старательно закивала, как будто ее кто спрашивал.

— Так вот. — Я снова повернулась к тетке. — Муж — это тот, кто жену бережет. Кормит, одевает, защищает. А если он жену из дома гонит, приданое ее промотал и голодом морит — какой же это муж?

Анисья нахмурилась. Молчала долго — так долго, что я уже думала, не перегнула ли палку.

— Гонору много, — пробормотала она наконец. — А в кармане вошь на аркане. Только и знает, что тянуть.

— Если он снова явится, — сказала я, — так ему и скажи: пока жемчуга не вернет и денег на содержание не даст, я его гнать со двора буду. Ссан… — Я осеклась. — Мокрыми тряпками. И поленом добавлю.

Тетка покачала головой. Но в глазах у нее уже загорелся знакомый огонек — тот самый, купеческий, практичный.

— И то правда. Ежели он опора и глава, ежели он первый после Господа над домочадцами своими, то и заботиться о них должен, как Господь о своих чадах печется.

— Правильно говоришь, тетушка. Потому и нечего его на порог пускать.

— То ли дело Петр Лексеич, — протянула она. — Вон, сразу видно — человек серьезный. И к тебе, гляжу, неравнодушен…

Ну вот, опять.

— Нюрка, бежим! — скомандовала я, хватая шаль. Хорошо, что тулуп внизу, в черных сенях, висит.

Слушать очередную лекцию о том, что «ласковое теля» должно присосаться к ревизору, у меня не было никаких сил.

— Не забывай, тетушка! — крикнула я уже из коридора. — Дверь на запор! Ветрова гнать!

— Да поняла уж, не дура! — донеслось в ответ. — Ступай с богом, разведка!

Едва я закрыла за собой дверь в дом, Луша спрыгнула с ветки прямо мне на плечо. Я взвизгнула от неожиданности, но белка, ничуть не испугавшись, обернулась у меня вокруг шеи живым воротником. Я хихикнула — шерсть щекотнула подбородок — и не стала ее гнать.

— Только не потеряйся, — предупредила ее я.

Луша чихнула — без слов было понятно, что она считает, будто потеряться могут только дурочки.

Морозный воздух щипал за щеки, но солнце светило ярко, празднично, отражаясь в сугробах слепящими искрами.

— Куда путь держим, барыня? — Нюрка поправила корзину на локте. — На рынок али по лавкам?

— На рынке с ассигнацией делать нечего. — Я подавила желание залезть за ворот шубы и нащупать бумажку в лифе платья. — Там сдачи не найдут, да еще и крик поднимут, что фальшивая. Сначала — в банк или к меняле. Знаешь?..

Я осеклась. Откуда девчонке-прачке знать, где банк или меняла? А вот мне как «барыне» полагалось бы знать.

— Знаю! — кивнула девчонка. — На Соборной площади, аккурат возле управы, лавка старика Зильбермана. Там все господа меняют. Хозяйка моя сказывала, он жадный, но не вор.

— Жадный, но не вор — это то, что нам нужно. Веди.

Меняльная лавка встретила нас запахом бумаги, сургуча и пыли. За высокой конторкой, отгороженной от посетителей решеткой, сидел сухопарый старичок в ермолке. На носу у него блестели очки, скрипело по бумаге перо в скрюченных пальцах.

Увидев нас, он поднял голову. Цепкий взгляд пробежался по моему старому, тесноватому в груди тулупу и покрасневшим от холода рукам — как я ни прятала их в рукава, все равно подстыли. По Нюрке в латаном платке.

— Чем могу служить? — Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля.

— Мы по делу. — Я подошла к решетке и выложила на прилавок ассигнацию. — Разменять.

Старик поправил очки. Взял бумажку двумя пальцами. Поднес к свече, горевшей на столе, посмотрел на просвет. Потом достал лупу.

— Двадцать пять… — пробормотал он. — Выпуск позапрошлого года. Бумага в порядке… Откуда у вас такая купюра, сударыня?

— Получила в уплату долга, — отрезала я. — Это имеет значение для курса?

— Это имеет значение для управы, — хмыкнул он, но бумажку возвращать не стал. — Нынче много, знаете ли, фальшивок ходит. Но эта вроде настоящая.

Он положил ассигнацию на стол и прихлопнул ладонью.

— Курс нынче — два ассигнационных за серебряный. Стало быть, ваша бумажка — двенадцать с полтиной. Минус мой лаж… — Он снова оглядел меня с ног до головы. — Двадцать процентов. Итого даю десять отрубов серебром.

— Двадцать процентов? — Я приподняла бровь. — Это грабеж средь бела дня.

— Это честная сделка. Времена тяжелые. Риски большие. Вдруг купюра все-таки фальшивая? Мне потом перед управой отвечать.

— Вы только что сами сказали — настоящая.

Зильберман поморщился.

— Ну, допустим, пятнадцать процентов. Десять отрубов шестьдесят змеек. Последнее слово.

— В столице лаж — десять процентов.

— Так то в столице! — Он всплеснул руками. — Там меняльных контор — как собак нерезаных. А тут я один на весь город. Хотите столичный лаж — езжайте в столицу.

— Верно, вы тут один. Но и клиентов с беленькими у вас, полагаю, не очередь стоит. Господа предпочитают ассигнации, они не оттягивают карман.

— Господа предпочитают вовсе не носить наличные, они им нужны разве что за карточным столом. Десять с полтиной. И гривенник медью — на извозчика.

Он прищурился, оценивая. Я не отводила взгляда.

— Двенадцать процентов, — буркнул он. — Одиннадцать отрубов ровно. И это мое последнее слово. Самому жить надо.

— Согласна. Одиннадцать серебром. И еще один отруб мне нужен медью. Для базара.

— Медь сейчас в цене. — Он скривился. — Мужики подати платят, всю выгребли.

— Тем не менее. Без мелочи мне на рынке делать нечего.

Зильберман вздохнул так, словно я требовала отдать его любимую внучку.

— Десять отрубов серебром. И отруб медью. Итого одиннадцать.

— По рукам.

Он открыл ящик. Раздался мелодичный звон, от которого у Нюрки глаза стали как блюдца.

На прилавок легли тяжелые серебряные кругляши. И горка медных монет — змеек, пятаков, гривенников.

— Пересчитайте, — сказал Зильберман.

Я пересчитала. Сошлось. Сгребла серебро в заранее припасенный мешочек — и повесила его на шею под тулуп. Медь ссыпала в другой, сунула его в рукав.

— Благодарю за честную сделку.

— Заходите еще, — буркнул старик, уже снова щелкая счетами. — Если опять «долги вернут».

Мы вышли на улицу. Нюрка тут же огляделась по сторонам — быстро, цепко, как воробей у хлебной корзины.