Наталья Шнейдер – Хозяйка пряничной лавки 1 (страница 19)
— Это еще что? — прищурилась она.
Как будто не видела.
Денег жаль было безумно. Едва ли в ближайшие дни мне удастся заработать еще, а значит, и пряники откладывались на неопределенное время.
Но есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги.
— Десять змеек, — сказала я. — Постоялец дал сверх оговоренного за труды да за добрую еду.
— Ишь ты…
— Пусть у тебя будут, тетушка. Ты-то точно за каждой змейкой приглядишь. Целее останутся.
Она сжала кулак. Притянула руку к груди. На лице ее не было алчности — лишь облегчение утопающего, сумевшего вцепиться в спасательный круг.
— Ох, девки… — Она шмыгнула носом. — Доведете вы меня до греха! Точно по миру пойдем.
Она махнула рукой, безнадежно и устало. Сгорбившись, зашаркала к выходу, все еще прижимая гривенник к груди.
— Мне можно остаться? — прошептала Нюрка.
Я кивнула. Девчонка снова разревелась — на этот раз беззвучно.
За теткой закрылась дверь, кухня будто выдохнула. Одеялом навалилась тишина.
Я застыла посреди кухни. Адреналин схлынул. Руки-ноги словно чугуном налили, в голове — пустота. Завтра будет новый день. Наверное, придут новые мысли и новые силы. Но прямо сейчас мне хотелось одного — свернуться на лавке поближе к теплой печи и самозабвенно, отчаянно и горько жалеть себя.
Занесло черт-те куда бедную-разнесчастную. Интернета нет, денег нет, вместо ванны с пеной — прорубь. Никто меня не любит, пойду я на болото, наемся жабонят.
— Ау-у-у! — взвыла я, запрокинув голову.
— Барыня? — Нюрка вскочила с лавки и потрогала мне лоб. — Неужто жар? Вы-то к проруби непривычны!
Я опомнилась. Да, завывать вслух при подчиненных — так себе стратегия управления персоналом.
— Не обращай внимания, это я так. Душа просит пострадать немного.
— А-а, — протянула она понимающе, и лицо ее сразу стало серьезным, почти торжественным. — Это милое дело. О горькой своей судьбинушке повыть — оно бабе первое облегчение.
Она вернулась на лавку, подперла щеку кулачком и завела — тоненько, высоко, с тем надрывом, от которого сводит скулы как от лимона, слопанного целиком.
— Бе-е-елой берё-о-озушке бог ли-и-истиков не да-а-ал… А мне, младой девушке, бог сча-а-астьица не да-а-ал…
Белка прыгнула на пол. Села столбиком и завертела головой, глядя то на меня, то на Нюрку с выражением «совсем с дуба рухнули».
Я тоже посмотрела на нее. Потом на Нюрку, которая продолжала самозабвенно выводить:
— Ох, калина с малиною рано в поле расцвела-а-а, в эту пору-времечко мать дочку родила-а-а…
Я опять посмотрела на белку. На Нюрку.
Хихикнула.
Потом фыркнула.
А потом меня сложило пополам хохотом. Не истеричным, а тем самым, очищающим, который приходит на смену чудовищному напряжению.
Уж очень этот профессионально тоскливый вой не сочетался с молоденьким курносым лицом Нюрки. С этой огромной кухней, где до сих пор сытно пахло рассольником. Обустроенной по «заморским» принципам вплоть до обложенной изразцами русской печи.
С тем, что я жива, в конце концов. Вопреки всему.
Я здесь. Я дышу. У меня есть где спать и что есть. Даже если чаевых мне больше не дадут, закончится оплаченная неделя — и постоялец заплатит еще. К тому времени я спокойно изучу цены, проведу маркетинговый анализ, обсчитаю техкарты и…
Так, стоп. Поспешай медленно.
Для начала надо бы прекратить этот дурдом на выезде.
Впрочем, Нюрка уже сама перестала петь и теперь смотрела на меня с опаской. Наверное, прикидывала, звать ли попа бесов изгонять или лекаря.
— Сдаюсь, — выдохнула я, вытирая проступившие от смеха слезы. — Признаю твое первенство в чемпионате по дисциплине «Плач Ярославны».
— Чего?
— Песни, говорю, у тебя душевные. Продолжай, если хочешь. А я пока подумаю, из чего тебе гнездо свить.
— Гнездо? — переспросила она.
— Спать-то ты как будешь? И где?
— Да я не стесню. — Она ссутулилась и втянула голову в плечи. — Могу и под лавкой.
— Угу. В будке на улице, — буркнула я. — Сегодня на лавке в кухне поспи, тут теплее всего. А завтра я на свежую голову соображу, как тебя лучше устроить.
На худой конец, сдвину сундуки в своей комнате и придумаю какой-никакой тюфяк. А пока…
Я вернулась к себе, вытащила из сундука лоскутное одеяло. Небольшое, скорее детское, и тяжеленное, несмотря на размер. Даже непонятно, зачем Даша его хранила. Может, память о детстве, а может, привычка ничего не выбрасывать. И хорошо, что не выбросила, мелкой и щуплой Нюрке будет в самый раз. Одеяло пахло полынью и пылью. Завтра с утра надо бы выхлопать на морозе. Но пока это лучше, чем ничего. Я прихватила еще пару платков — то ли Даша любила их менять, то ли батюшка не отличался богатой фантазией и дарил дочке шерстяные набивные платки с яркими цветами по поводу и без. Нашла сорочку, ношеную, но чистую. Вручила все Нюрке.
— Халат мне верни, пожалуйста. И устраивайся пока здесь на лавке. А утро вечера мудренее.
— Спасибо, барыня.
— Меня Даша зовут.
— Барыня, — упрямо повторила она. — Век за вас, за вашу доброту молиться буду.
— Ложись давай, — непонятно чего смутилась я.
Девчонка завернулась в одеяло с головой. Потом высунула нос, глядя на меня со щенячьим обожанием. Глаза у нее слипались. Белка серым росчерком взлетела на лавку, потопталась по одеялу будто кот, выбирающий место поудобнее, и свернулась клубком.
Я погладила ее между ушками.
— Морда ты ехидная. Смешно ей. Посмотрела бы я, как ты бы завыла, если бы у тебя орехи отобрали.
Белка чихнула и накрыла морду хвостом.
— Как грелка греет, — сонно пробормотала Нюрка.
Вот и хорошо.
Я потянулась. Спина отозвалась хрустом, мышцы заныли. Спать хотелось немилосердно, к векам будто гири привесили. Но если лечь сейчас, утро будет недобрым. Я проснусь разбитой — тело наверняка не привыкло к таким подвигам, как сегодня, — возможно, сопливой, и без завтрака.
А завтрак — это святое. Это часть договора с постояльцем. Соблюдение этого договора — единственный мой способ показать, что со мной можно иметь дело. Со мной, а не с теткой. Что я не беспомощная утопленница — а хозяйка. Полноправная, адекватная и умелая.
Я оглядела кухню.
Что мне надо сделать прямо сейчас, чтобы облегчить себе жизнь на завтра?
Итак. Сначала тесто на завтрашние пирожки с печенкой и картошкой. Стандартизированных быстродействующих дрожжей тут нет, а от закваски, точнее, от куска старого теста, которое тетка хранила в горшке, непонятно чего ждать. Скорее всего, подходить оно будет медленно и печально. Хорошо, что дрожжевое тесто не требует долгого вымешивания. Стало однородным — и ладно, дальше само дойдет. Я отставила кадушку под полотенце в теплое место.
Дальше. Завтрак и обед.
Первыми в печь отправились яйца в чугунке с водой. Беговая курица, несмотря на долгую варку, мягкой не стала, и завтра к обеду я пущу ее на зразы, как и планировала. И каленые яйца. Протомятся в печи ночь. Через пару часов вода выкипит, к утру белок станет кремовым, как топленое молоко, а желток приобретет ореховый вкус. Я нарочно положила в печь побольше яиц. Часть порублю, добавлю жареного лука — и в зразы. Часть пойдет к красному бульону, если постояльцу будет недостаточно запланированных пирожков. Да и сами поедим.
Дальше. Тыква: рыжая, пузатая. Нож с хрустом вошел в твердую корку, выпуская наружу запах ушедшего лета, травянистый и свежий, слегка сладковатый — он был так кстати посреди стылой зимы, заставляя улыбнуться. Я вычистила семечки — потом промою и высушу, пригодятся. Часть тыквы натерла и смешала с мелко порезанными сушеными яблоками. Отставила пока.
Пшенка. Крупа полезная, но коварная. После очистки на поверхности образуется мука, жиры в которой быстро окисляются на воздухе и начинают горчить. Некоторые так и любят — с легкой горчинкой. Но не я. Я залила крупу водой и стала мыть, методично, раз за разом перетирая в ладонях. Слить мутную воду. Налить чистую. Снова перетереть. Слить. Своего рода медитация.
— Барыня, вы чего сами? — заполошно воскликнула Нюрка. — Я сейчас!