Наталья Шнейдер – Хозяйка пряничной лавки 1 (страница 18)

— Барыня… — прошелестела она одними губами. — Не губите…

И начала заваливаться набок.

— Твою ж!

Я вздернула ее под мышки, почти не почувствовав веса. Проволокла на кухню. Девчонка уже не дрожала. Ругаясь как сапожник, я содрала с нее обледеневший армяк, остальную одежду, всунула Нюрку в свой ватный халат, сама оставшись в сорочке, и усадила на лавку неподалеку у печи. Губы у девчонки были синими.

Белка скакнула к ней на колени, уселась прямо на белые кисти.

— Тепло, — выдохнула Нюрка.

Я метнулась в свою комнату, вывалила на пол содержимое сундука. Вот шаль, вот еще какие-то платки. Вернувшись, начала обматывать девчонке ноги. Белка одобрительно смотрела на меня глазами-бусинками.

Так, что там еще. На печке остатки утреннего киселя. И мед. Температура как раз подходящая — не кипяток, но достаточно теплый.

— Держи.

— Ой! — Она, будто опомнившись, увидела белку. — Крыса?

— Сама ты крыса, — буркнула я.

Вложила ей в руку кружку, своей рукой накрыла ее, помогая держать. Вроде бы кисти уже не такие холодные. Может, и обойдется.

Нюрка отпила компота, и ее затрясло.

— Тихо.

Я аккуратно вынула кружку у нее из рук, прижимая к себе голову девчонки. Она длинно, неровно вздохнула и разревелась.

Я слушала, как она, давясь слезами, рассказывает свою немудреную историю, и с тоской думала, что это куда хуже, чем подобрать уличного котенка. Или белку.

Три года назад Нюрку отправили из деревни «в люди». Название деревни она, конечно, помнила, только мне оно ничего не говорило. А девчонка и вовсе представления не имела о географии. Даже местной. Полдня ехали, вот и весь сказ. Взяли ее прачкой к женщине, у которой стирали белье господа, не желавшие постоянно держать прислугу. Кормили, худо-бедно платили, она даже скопила себе полтину «на приданое». Пока сегодня не упустила корзину.

Хозяйка отлупила ее, полтину отобрала «за ущерб», а девчонку просто выгнала. Товарки подсказали ей, где живет «чокнутая барыня». Вот она и пришла, потому что идти было больше некуда.

— Ничего, — вздохнула я, гладя ее по голове. — Бог не выдаст — свинья не съест.

— Это с кем ты там разговариваешь? — поинтересовалась тетка, возникая в дверях кухни. — Шастаешь туда-сюда, а белье где? И чего это ты в рубашке одной, срамота какая. А это кто?

— Разговариваю с Нюркой, — сказала я. — Белье висит во дворе. В рубашке потому, что халат сняла. А это — Нюрка, и она будет жить с нами, потому что пойти ей некуда.

И приготовилась к взрыву.

9

И взрыв разразился.

— Это кто так решил? Ты, что ли, барыня⁈ Самим жрать нечего, а ты побирушек привечаешь!

Нюрка испуганно сжалась, даже коленки к груди подтянула. Белка вспрыгнула ей на плечо и распушила хвост.

— Еще и зверюгу эту приволокла! А кормить всю эту ораву кто будет, ты? Чтобы духу…

Я набрала в грудь побольше воздуха. Рявкнуть как следует. Чтобы стекла зазвенели. Унять, наконец, эту чересчур много о себе возомнившую старуху. Сказать, что, возможно, она сама своими вечными придирками загнала племянницу в прорубь — света белого не взвидишь, когда после смерти отца и предательства мужа единственный оставшийся родной человек только и рассказывает, какая ты бестолковая, никчемная и как скоро придется по миру идти.

Даже если ты на самом деле бестолковая и никчемная.

Я уперла руки в бока, смерив тетку взглядом сверху вниз, и вдруг увидела…

Себя.

Не себя нынешнюю, знающую, что способна выкрутиться почти в любой ситуации.

Себя, только что вышедшую из детдома. Выброшенную из мира с четким распорядком и понятными правилами, из мира, где еда, кров и постель появлялись сами по себе, — в жизнь, где надо заботиться о себе самостоятельно, совершенно не умея этого делать, потому что теория теорией, а на практике все непонятно и страшно. Но я была молодая и сильная.

Не разъяренная мегера бушевала передо мной. Состарившийся ребенок, напуганный нищетой. И этот страх был громче любого моего крика.

Его невозможно было заглушить криком.

Я медленно выдохнула.

Эта старая перепуганная женщина — мой единственный тыл. И если кроме войны с внешним миром и Ветровым — наивно было бы думать, что он оставит просто так сегодняшнее оскорбление, — я устрою боевые действия еще и у себя в тылу…

— Тетушка, ты же добрая, — тихо сказала я.

Анисья осеклась на полуслове и вытаращилась на меня как на юродивую.

— Ну что ты шумишь, — так же тихо и ласково продолжала я. — Белку вон напугала.

Белка тут же села на плече у Нюрки с независимым видом. Надо ей, кстати, хоть имя придумать.

— Я же знаю, что ты за меня беспокоишься. За беспамятной ходила, как могла. Вчера воду таскала. Сегодня стирать собиралась.

— За одежу я беспокоилась, — фыркнула тетка. — Что, скажешь, зря? Рубашку упустила. Остальное вместо того, чтобы сперва у печи развесить да стечь дать, сразу на морозе растянула. Жди теперь, пока вода из ткани вымерзнет! Кулема ты, кулема и есть, а туда же. Тащишь в дом кого попало.

Я приобняла ее.

— Виновата, тетушка. Не подумала у тебя совета спросить.

— Вот-вот. А я…

— А ты права. Денег у нас не то чтобы много, и о завтрашнем дне думать надо. Да только у Нюрки и того нет. Хозяйка ее выгнала.

— А нам-то что с того! — снова ощетинилась тетка. — Всех бездомных не приютишь.

— Всех и не надо. Ты лучше вот о чем подумай. Ну, выгонишь ты сейчас эту девчонку. На мороз. В ночь.

Еще не ночь, конечно, просто зимние дни коротки. Но тетка бросила взгляд за окно, где как раз взвихрился снег в темноте.

— А сама спать пойдешь? Под пуховое одеяло?

— А и пуховое! Мое, не краденое!

— Тетушка, да я ж тебя знаю. Ты же глаз не сомкнешь. Будешь думать, как эта бедолага где-то в подворотне замерзает. Что душу живую ты загубила своим жестокосердием.

Тетка фыркнула, сбросила с плеча мою руку.

— Добротой сыт не будешь! — Однако злости в ее голосе сейчас было куда меньше. Она словно начала оправдываться. — И без того деньги украли сегодня. Управе заплати, дворнику заплати, золотарю заплати! До приживалок ли тут!

— Я не буду приживалкой! — пискнула Нюрка. — Я работать умею. Белье стирать, печь топить, полы мыть. Коровы-куры, все как полагается.

— Да какие там коровы, — устало махнула рукой тетка. — Вместе по миру и пойдем. Под забором-то больно спать тепло да сладко!

Я вздохнула.

— Погоди, тетушка.

Метнулась к себе в комнату, где в корзинке под белкиным гнездом был припрятан гривенник. Мои первые заработанные здесь и пока единственные деньги.

Возвращаясь обратно, я ожидала услышать, как тетка чихвостит девчонку, но из-за двери донеслось лишь досадливое:

— И откуда ты свалилась на мою голову!

— Из Большой Грязи.

— Оно и видно.

Я подавила смешок. Взяла тетку за руку и вложила в ее ладонь монету.