Наталья Шнейдер – Докторша. Тяжелый случай (страница 7)
— Теперь ты.
— Чего изволите, барыня? — пискнула та.
— Принеси мне чистого полотна. Да не нового. Старых сорочек или простыней. Таких, чтобы застираны до мягкости.
— Как прикажете, милостивица.
Отлично, хоть кто-то не спорит.
— Еще ножницы. Разожги утюг и подготовь место для глажения.
— Как прикажете, — заученно повторила она.
— Ступай… Ах да.
Еще мне нужен будет антисептик.
— Ляпис в доме есть? Муж мой порезы после бритья чем прижигает?
— Что вы, барыня, у Степана руки золотые, ни разу я не видала, чтобы он барина, брея, порезал.
Значит, ляписа нет. Жаль.
— Ладно, тогда еще плошку меда принеси.
Она поклонилась и тут же исчезла. Я осталась одна — наконец-то. Жаль, ненадолго. Откинулась на спинку кресла. Тишина. Только дрова трещали в печи да за окном тарабанила капель. Я посмотрела туда. Яркое, уже не зимнее солнце. Сосульки свисают с крыши дровяного сарая.
Скоро Масленица. Анна очень переживала, что не сможет бывать на масленичных приемах. Танцевать на губернаторском балу. Злилась на себя, на мужа, на свою беременность. Хотела родить пораньше, а роды все не наступали…
Доживу до весны. Назло всем доживу. И до лета. И до осени. И вообще буду жить долго и счастливо. Из присущей мне вредности.
Скрипнула дверь. Я обернулась. Матрена вошла с подносом. Только вместо требуемого питья на подносе стояли глиняный кувшин, солонка, сахарница и блюдце с половинкой лимона.
— Это что? — подняла я бровь. — Набор юного кулинара?
Глава 4
Матрена поставила поднос на стол передо мной.
— Вот, барыня. Не серчайте, что все по отдельности. Пошла к кухарке, как вы велели. Федора сказала, рука не поднимется у нее продукты переводить, сказала… Прощения просим. Сказала, что коли уж вы задумали питье золой портить, то сами вы ее и мешайте.
Ну сама так сама, в первый раз, что ли. Только сначала…
Я осторожно пригубила через край кувшина. Подняла голову.
— Я. Просила. Принести. Кипяченую. Воду. — Под моим взглядом сиделка попятилась. — О чью голову разбить этот кувшин — твою или Федоры?
Даже мое, натренированное десятилетиями работы с людьми терпение начинало заканчиваться. Не надо быть гурманом, чтобы отличить сырую — хорошо хоть колодезную, а не речную — воду от кипяченой.
Муж королевы Виктории, принц Альберт, умер от брюшного тифа. В том же году от той же болезни скончались два кузена принца: король Португалии и его брат. Если уж королевские особы от таких вещей не застрахованы, я точно не собираюсь рисковать и пить сырую воду. Даже из колодца: городские колодцы не раз и не два в истории становились источником эпидемий.
Матрена выпрямилась, скрестила руки на груди, отгораживаясь от меня.
— Барыня, я ей сказала! — В ее голосе появились заискивающие нотки. — Правда сказала, и что вы осерчать можете. А она сделала по-своему. Ну да я на кухне не хозяйка, она свое дело лучше меня знает. Федора при доме еще со времен покойной барыни, матушки Андрея Кирилловича…
Отлично. Просто отлично. Каждый суслик в поле агроном, каждая кухарка в этом доме намерена управлять государством… в смысле, имеет собственное мнение. Особенно если она барина еще мальчиком помнит.
Ох, Анечка, лучше бы ты не красотой своей в зеркале любовалась, а училась прислугу строить! А мне теперь расхлебывай за тобой — что сложновато делать, когда сама едва на ногах держишься.
— Ступай назад, — приказала я. — И принеси мне кипяченую воду.
— Так котел горячий, обожжетесь!
— Ступай. Назад.
Я ждала, что Матрена продолжит защищать кухарку, ссылаться на традиции, на авторитет Федоры.
Но она только вздохнула, забрала кувшин и молча вышла.
Наверное, устала пререкаться.
Я откинулась на спинку кресла, собираясь отдохнуть, пока сиделка ходит за водой, но дверь снова скрипнула, впуская Марфу-Марго.
Девушка остановилась в двух шагах от меня, опустила глаза.
— Простите, барыня, — пробормотала она. — У вас в спальне негде гладить, так я в людской погладила. Еще раз простите.
Она ссутулилась, вжала голову в плечи. Ждала, что я сейчас заору. Или влеплю пощечину за самоуправство.
Я протянула руку.
— Давай сюда, посмотрю.
Марфа подала сверток. Я развернула полотно. Мягкое: много раз стиранное. Теплое — действительно только что гладили. В самый раз на перевязку.
Хоть кто-то в этом доме умеет молча делать то, что велено.
— Хорошо, — сказала я. — Спасибо.
Марго подняла голову. Уставилась на меня круглыми глазами. Рот приоткрыла.
Видимо, слово «спасибо» в ее адрес звучало впервые.
— Забирай все это, — кивнула я на полотно и мед. — И жди меня в уборной, я сейчас.
— Слушаюсь, барыня.
Она взяла сверток, прижала к груди и исчезла за ширмой.
Я поднялась с кресла. Голова закружилась — не сильно, терпимо. Я взяла графин с коньяком, полюбовалась на просвет оттенком.
Что ж, не стоит оттягивать невообразимое удовольствие.
Когда я зашла в уборную, Марфа уже ждала, сложив на мраморном столе у умывальника полотно, мед и ножницы.
— Руки вымой, — велела я, ставя рядом графин.
— Как прикажете, барыня. — Она потянулась к рукомойнику.
— Стой. С мылом. Вот этим.
Я ткнула пальцем в кусок французского мыла, который Матрена бережно положила в фарфоровую мыльницу. Марго замерла.
— Барыня… так это же…
— Знаю, что это. Мой.
Девушка осторожно, будто к раскаленному углю, протянула руки к мылу. Взяла двумя пальцами. Я закатила глаза.
— Не укусит. Намыль как следует, до локтей. Между пальцами не забудь промыть. И под ногтями поскреби, как сможешь.
Пока она с выражением лица человека, совершающего святотатство, намыливала руки, я плеснула на свои ладони коньяком. Уборная наполнилась ароматом хорошего выдержанного напитка. Надо будет потом придумать какое-нибудь внятное объяснение для окружающих — на что я перевела коньяк. Окончить свои дни в психушке, подобно родоначальнику асептики и антисептики, я не хотела. Впрочем, если он здесь и существует, то еще только начинает публиковать свои наблюдения, и до печального конца далеко.
Марфа потянулась к полотенцу.
— Стоять! — одернула я.
Она застыла, неловко держа руки перед собой. Хорошая девочка. Послушная.