Наталья Шевцова – Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 (страница 4)
Темнота в каморке была абсолютной — хоть глаз выколи.
Мне ещё никогда в жизни не было так холодно…
Собственно именно это последнее обстоятельство, а не долг или забота о несущихся на скалы кораблях, и заставило меня действовать.
Я подняла голову, собираясь подняться с пола и… чуть не получила разрыв сердца.
— Мама!.. — выдохнула я, широко распахнув глаза и крепко прижав ладонь к левой груди.
Яркая вспышка полоснувшей именно в этот момент по небу молнии выхватила из тьмы призрачный силуэт с длинными серебристыми волосами и глазами цвета зимнего неба.
Угу. Это была она. Первая берегиня собственной персоной. Чтоб её!
И выходит, всё происходящее было ничем другим, а очередным испытанием. Ловко же она меня оморочила! До этой минуты, мне даже вскользь не приходило в голову, что шторм — ненастоящий, что это очередная проверка, так сказать, на профпригодность.
Вспышка погасла, и тьма снова поглотила всё вокруг.
Но не призрачный силуэт. Он мерцал в темноте все тем же ярким серебристым светом.
— Вы так и будете стоять молча? Или всё же скажите, зачем пришли? — выстукивая зубами мелкую дробь, раздраженно поинтересовалась я.
Ответа не последовало. Призрачный силуэт продолжал неподвижно мерцать в темноте.
«Ладно, — мысленно вздохнула я. — Я всё равно уже здесь. Кроме того, демонстрируя свою обиду, разворачиваться и гордо шагать прочь — как-то глупо. Тем более, в такую погоду. Может это и испытание, однако льёт, гремит и сверкает там так, что — мама не горюй!»
— Ну и стой себе, — «разрешила» я призраку, после чего усилием воли отодрала руку от бешено колотящегося сердца и нашарила в темноте мешочек со свечами.
Спички дрожали в окоченевших пальцах. Первая чиркнула вхолостую — отсырела. Вторая сломалась. Третья, слава богу, загорелась.
Я поднесла огонёк к свече. Фитиль зашипел, но занялся. Одна — готова. От неё — вторую, третью... Дрожащее пламя свечей постепенно разгоняло тьму, превращая каморку из чёрной пропасти в слабо освещенную комнатку, в одном из углов которой на грубо сколоченном деревянном столе стоял… махинозавр с пузатым резервуаром, длинным фитилём и металлическим отражателем позади — прилично так закопчённый и местами проржавевший.
Осторожно просунула внутрь резервуара руку, пощупала пальцами — сухо, как в пустыне.
— Вот же ж... Волшебный маяк, значит, — насмешливо-досадливо пробормотала я, осмотревшись вокруг.
Рядом, на полу у стены, примостилась пузатая керамическая амфора с плотно притёртой пробкой. Я потянула пробку — та поддалась с глухим чпоком. Завоняло маслом.
Поставив свечи временно внутрь махинозавра, я, поднатужившись, подняла с пола амфору.
— Волшебный маяк, мать твою, что б вас растуды-сюды! Волшебный маяк с обычной масляной лампой! Волшебный маяк! Три раза ха! — кряхтя и охая, ругалась я, наливая масло в лампу. Руки дрожали, и немного масла пролилось мимо.
Наконец резервуар был наполнен до верху. Я достала свечи из «пуза» фонаря, поднесла огонь к фитилю, который сначала капризно зашипел, как враждебно настроенная кошка, затем пламя вздохнуло, и набирая силу, медленно поползло вверх, окрашивая закопчённые стенки фонаря мягким янтарным светом.
Через несколько секунд фитиль уже горел ровным, уверенным пламенем. Свет которого пойманный и усиленный расположенной позади него вогнутой металлической пластиной наполнил каморку тёплым золотистым сиянием.
Но и это ещё было не все.
Что-то щёлкнуло. И за тонкой дверцей каморки раздался приглушенный гул…
Пламя в фонаре слегка колыхнулось и начало меняться — жёлто-оранжевый огонёк постепенно светлел, наливаясь странным, почти лунным сиянием с серебристыми переливами.
А затем…
Свет хлынул в узкую шахту в потолке, где-то наверху заскрипели шестерни, со скрежетом развернулись тяжёлые линзы. Сначала в окнах башни мелькнули робкие отблески, потом они усилились, и вот уже мощный луч маяка прорезал штормовую ночь.
Вот такое волшебство…
Нет, правда, это было как самое настоящее волшебство!
— Признаю… тебя своей сестрой… — донесся до меня нежный, как журчание ручейка, и завораживающий, как блики отраженных звезд в море, голос.
— Признаю сестрой… признаю сестрой… признаю сестрой… сестрой… сестрой… сестрой… — вторили ему то ли эхом, то ли шелестом волн другие голоса. Десятки. Сотни. Тысячи.
Голоса множились, наслаивались друг на друга, становясь всё громче, пока не превратились в оглушающий гул. Гул, который вырвал меня из сна…
Но не успела я подумать: «Слава богу, это был лишь сон», как постель подо мной содрогнулась…
Я широко распахнула глаза, хватая ртом воздух. Сердце заколотилось как бешеное.
Толчок был несильный, но явственный. На комоде, звякнув о блюдце, расплескала так и не выпитый мной чай чашка.
— Да, вы задолбали со своими испытаниями! — совершенно искренне возмутилась я. — Сколько можно?!
Ответом мне стал второй толчок — резче, сильнее. Половицы заскрипели, в раме задребезжали стекла.
Я села в постели, настороженно озираясь. За окном — ясная, тихая ночь, звезды подмигивают насмешливо, словно знают что-то, чего не знаю я. И маяк! Маяк горит своим привычным ровным светом. Иначе говоря, ни намека на шторм.
Пол под ногами снова дернулся.
Этот толчок заставил меня вцепиться в край кровати. Маяк заходил ходуном, словно пьяный моряк да ещё и на судне в качку. Где-то внизу с грохотом упало и разбилось что-то стеклянное.
Я выскочила из постели, едва удерживая равновесие на качающемся полу. За окном творилось что-то невообразимое — море, только что спокойное и гладкое, вдруг отхлынуло от берега, обнажая тёмное дно. Рыбачьи лодки, привязанные у причала, осели на песок, накренившись набок.
Откуда-то из недр земли исторгся низкий, утробный рёв, а со стороны гор грохот — сначала отдалённый, похожий на раскаты грома, но быстро нарастающий.
Очередной толчок — отшвырнул меня от окна к соседней стене. Балки над головой жалобно застонали, по стенам побежали трещины и… тут же исчезли.
Свет маяка метался из стороны в сторону, чертя дикие узоры в ночном небе, но не гас.
Со стороны гор меж тем нарастал грохот камнепада. Земля содрогалась в предсмертных судорогах. Море пришло в движение. Вода, отступившая было от берега, теперь возвращалась — не плавно, а стеной. Волна высотой с десятиэтажный дом неслась к бухте, и я могла только смотреть, как она приближается, вспенившаяся, ревущая, несущая смерть…
И вдруг она, словно бы застыла на полпути…
Нет, не застыла, она двигалась, но медленно, очень медленно, будто кто-то могущественный удерживал её за гриву… Пена на её гребне опадала с ленивой грацией, брызги зависали в воздухе хрустальными каплями.
— Нет, не только! — тем временем звучал в моей голове похожий на шепот волн голос: — Ты теперь одна из нас! Мы признали тебя достойной! Мы поверили в тебя! Не жди, а действуй! Делай, что должно!
— Легко сказать! Делай что должно! Знать бы ещё что? — я это даже не подумала. Я была в такой панике и в таком отчаянии, что была просто не в состоянии думать. Это был крик души.
— Ты знаешь! — уверили меня сразу тысяча голосов.
И это была наглая ложь! Я понятия не имела, что делать, но в этот момент невидимая рука, которая всё это время удерживала волну, разжала пальцы и стена воды с ревом вновь понеслась к берегу…
А я зачем-то помчалась ей навстречу.
Угу, в чем была, в том и выбежала из маяка и помчалась туда, где земля встречается с водой.
Упав на колени у самой кромки отступившего моря, я протянула руки к волне. Слова пришли… не из памяти, а из самой сути моего существа:
— Вода морская, вода речная, кровь земли и слёзы неба! Я взываю к вам! Узрите меня! Услышьте меня! Вспомните наш уговор! Усмирите свой гнев, верните свои воды в берега!
Ревущая волна притихла и замедлила свой ход и я поняла — она... слушает.
— Воздух вольный, дыхание мира! Я — твоё дыхание, а ты моё! Утихомирь бури, наполни землю свежестью!
Ветер закружился вокруг меня, ласково касаясь волос. Волна осталась недвижима, но не уменьшилась ни на йоту.
— Земля-матушка, твердь под ногами! — голос мой креп с каждым словом. — Я — твои корни и я прошу тебя: успокой свои недра, усмири свой гнев!
Дрожь под коленями ослабла. Волна же как возвышалась готовым в любую секунду обрушиться на меня и бухту дамокловым мечем, так и возвышалась.
— Огонь в недрах гор, сердце земли! Я твоё сердце! И я молю тебя — успокой свою ярость, удержи своё пламя!
Утробный рёв камнепада оборвался столь резко, что у меня в ушах зазвенело от наступившей вдруг абсолютной тишины. Вот если бы ещё и волна куда-то исчезла…
Но она стояла на своём.