Наталья Шагаева – Квест. Сердце хищника (страница 51)
Эпилог
— Ангелиночка! — окликает меня одна из соседок, когда я прохожу мимо собравшихся на лавочке старушек. Оборачиваюсь, улыбаюсь.
Было сложно, но я привыкла к своему новому имени. Поначалу, конечно, забывалась и не отзывалась, за что немногочисленные жители нашего посёлка, окрестили меня «блаженной». Здесь в основном живут пожилые люди, и для них странно всё инородное. Они привыкли общаться и знать друг о друге всё до пятого колена. А мы — приезжие и нелюдимые.
— Добрый день, — киваю старушкам, останавливаясь. Пройти мимо нельзя, надо пообщаться, иначе окрестят хамкой.
— Какое у тебя красивое платье, — рассматривает меня тётя Галя. — Сама шила?
Киваю.
— Ваши наволочки будут готовы завтра, — сообщаю я ей.
Я местная швея. Шью и перешиваю всё, что просят сельчане. Но не за деньги. Деньгами здесь вообще не принято расплачиваться. Село живёт бартером. Я обеспечиваю соседей постельным бельём и одеждой, они нас — молоком, сметаной, творогом, овощами.
— До свидания, — киваю старушкам.
— Ой, подожди, — останавливает меня одна из них и убегает в дом.
— А вы в город собрались? — спрашивает тётя Галя, кивая на наш дом, где возле внедорожника возится Давид.
— Да, — киваю.
В город мы выбираемся очень редко. Закупаемся там всем необходимым на месяц и быстро возвращаемся домой. Мы выбрались из Эдема, но Эдем живёт в нас. Наша жизнь — бесконечная игра в нормальность.
— Ой, погодите. Мне лекарства нужны, — тётя Галя тоже убегает к себе. Мы чуть ли не единственные, кто ездит в город так часто, и являемся связью с внешним миром для соседей.
— Вот, утром тебе приготовила, всё свежее, — говорит вернувшаяся соседка, протягивая корзину с яйцами, сливочным маслом и томатами.
Я для них странная, ведь я ничего не выращиваю, кроме цветов в палисаднике. У нас нет живности, кроме приблудившегося пса — огромного, пушистого, с порванным ухом, но доброго и игривого, как щенок. Хотя недавно я стала выращивать зелень для салата — для меня это уже достижение.
Тоскливо ли мне здесь? Возможно. Но определённо дышится и живётся легче, чем в могиле, в которой я могла оказаться два года назад.
Давид обещает, что как только представится возможность, мы уедем за границу. И там наши невидимые оковы спадут.
— Спасибо, Тамара Васильевна, но зачем так много, мы же не съедим, — принимаю корзину.
— Кушай, а то исхудала, — качает она головой.
Дальше бабули вручают мне список необходимых лекарств и продуктов, которые можно достать только в городе, и наконец отпускают.
Иду в наш скромный дом, занося продукты. Поначалу здесь было всего две комнаты: кухня и спальня. Давид пристроил веранду и ванну с туалетом, привёл в порядок фасад, двор и забор. Почти всё сделал сам. Иногда помогали местные жители, конечно, не бесплатно. На счетах Давида хватит денег, чтобы построить здесь замок или скупить всю деревню. Но нам нельзя так сильно привлекать внимание и вызывать зависть соседей.
Подхватываю свою сумку, наношу на шею несколько капель духов и подкрашиваю губы. Любая поездка в город для меня событие. Знали бы старушки, сколько стоят мои духи, покрутили бы пальцем у виска. Давид старается меня радовать и баловать, преподнося вот такие мелочи вроде дорогого парфюма и украшений. Но ношу я только обручальное колечко. Как и Давид. Мы не женились по-настоящему, у нас не было свадьбы, о которой мечтает почти каждая женщина, но кольца на наших безымянных пальцах гораздо дороже всех этих ритуалов. Они значат гораздо больше и сблизили нас сильнее, чем обычный брак.
Выхожу к Давиду, который закрывает багажник внедорожника и докуривает сигарету, усмехаясь, когда проходящая мимо старушка незаметно крестится, оглядывая его. Для местных он — демон. Высокий, с чёрными пронзительными глазами, покрытый татуировками, носящий всегда чёрную одежду и со шрамом на скуле. Каких только слухов о нём не ходит. По версии одних, он бывший заключённый, отсидевший за убийство; по версии других — нелюдимый колдун.
Мы не нуждаемся в деньгах, но Давид работает в местном лесничестве. По утрам он уходит в лес, а я сажусь за машинку. Вечерами мы ужинаем на веранде, смотрим фильмы, слушаем музыку, гуляем по лесу или купаемся в местном озере. Мы много разговариваем о прошлом до Эдема и о будущем. Но никогда — об обители зла, в которой мы побывали. Это табу. Мы не договаривались, но понимаем друг друга на интуитивном уровне. У нас есть внутреннее правило — не вспоминать. Чтобы не будить спящих демонов.
И только по ночам, когда Давид то страстно и жёстко любит меня, то нежно и мучительно долго растягивает наше общее удовольствие, пока я не начинаю кричать от экстаза, он тихо шепчет мне на ухо: «Алиса, моя маленькая девочка». А я называю его Давидом, чтобы не забыть, кто мы есть на самом деле.
Нет, Эдем из нас не ушёл до конца. Мне легче, моя психика оказалась более гибкой. Но я не пережила и доли того кошмара и той реки крови, в которой почти захлебнулся Давид. Иногда он кричит по ночам. Нет, он не произносит слов. Его ярость не умерла. Ничто не проходит бесследно. Он рычит и воет во сне, как раненый хищник.
Я прижимаюсь к нему, ложусь щекой на вздымающуюся грудь и жду, пока бешеный стук его сердца не начнёт утихать. Иногда мы так засыпаем, иногда Давиду этого мало. Он переворачивает меня на спину, прижимает к себе и впивается в меня всем телом. И неважно, каким был этот секс — яростным или нежным, он всегда заканчивается его шёпотом: «Люблю тебя, Ангел. Держи меня в этом мире». И я держу. Руками, ногами, губами и ответным шёпотом: «Люблю».
Потому что я правда люблю Тень, зверя, хищника, убийцу. Мне всё равно, кем он был в Эдеме или до него. Я люблю в Давиде того человека, который живёт внутри. Любящего, уязвимого, покалеченного, со всей его болью и шрамами. Люблю за то, как он отчаянно любит меня и держится за меня, чтобы жить. За то, что подарил мне эту жизнь. За то, что я ему нужна, а он — мне.
В торговом центре закупаем всё необходимое и загружаем в багажник на парковке. И тут я, как маленькая девочка, вижу указатель к кофейне-кондитерской и непроизвольно облизываю губы.
— Пойдём, — усмехаясь, протягивает мне руку Давид и ведёт в кафетерий на первом этаже.
— Ну что ты, я не хочу, — качаю головой.
— Хочешь. Ты сладкоежка. И я бы купил тебе целую кондитерскую фабрику, — говорит он, приобнимая за талию и целуя в висок. — Но пока, к сожалению, могу радовать тебя только редкими походами в кафе.
И он бы купил. Средств у него достаточно — как оказалось, Эдем щедро платит победителю за пролитую кровь.
— Не нужна мне никакая кондитерская фабрика, — усмехаюсь я. — А вот от маленького кафетерия со свежей выпечкой и вкусным кофе не отказалась бы, — хитро улыбаюсь.
— Будет, — кивает он. И я верю. Не потому что хочу быть хозяйкой кафе, а потому что человеку нужно во что-то верить и о чём-то мечтать.
Мы садимся за самый дальний столик, стараясь быть незаметными. Давид всегда сидит спиной к стене, там, откуда виден вход и всё помещение. Старые привычки не отпускают.
Я заказываю большой латте со сливками и шоколадной крошкой, эклеры и кокосовые конфеты. И кажется, сейчас тресну от счастья.
Давид уходит в туалет, оставляя меня наедине со сладостями. С удовольствием поедаю эклеры, как ребёнок, облизывая пальцы и смотрю в окно на большой город и его суету. Это не мой город. Наш родной дом за тысячи километров, я не встречу здесь знакомых, поэтому мне нравится просто рассматривать людей.
И вдруг замечаю, как из дверей дорогого бутика выходит женщина. Она сразу привлекает внимание. Статная, красивая, идеально одетая, словно кинозвезда. Она выделяется из толпы своим лоском. На ней элегантное платье цвета беж, туфли на шпильке и шляпка в тон. За ней следуют двое высоких мужчин в костюмах, неся множество пакетов с покупками. У неё уверенная походка и безупречный макияж. Пара парней оборачивается на неё, присвистывая, но тут же шарахаются после слов одного из охранников.
Можно подумать, что это кинозвезда мирового масштаба, бизнес-леди или жена высокопоставленного лица. Но нет. Я знаю эту женщину. Я узнала бы её среди тысячи. Это Яна! Моя подруга, которая осталась в Эдеме на цепи у Мастера.
Это точно она!
Или у меня галлюцинация?
Сердце сначала замирает, а потом начинает бешено колотиться. Я знаю, что нельзя привлекать внимание, но инстинктивно срываюсь с места и выбегаю из кафе, чтобы рассмотреть её поближе, убедиться, что это не мираж, что она жива и здорова.
К тротуару бесшумно подъезжает чёрный внедорожник. Из него выходит ещё один мужчина в тёмном костюме и открывает для Яны дверь.
— Яна! — окликаю ее, подбегая к ней и замирая, жадно вглядываясь в её лицо.
Это точно она. Я не сошла с ума.
Она оборачивается. Её взгляд скользит по моему лицу, по простому платью и балеткам. В её глазах абсолютное, ледяное равнодушие, и ни грамма узнавания.
— Вы ошиблись, — говорит она безразличным, даже пренебрежительным тоном. Но даже этот пустой голос принадлежит моей подруге.
— Но я… — всхлипываю я. — Али… — осекаюсь, не называя своего имени до конца, чувствуя, как горит лицо.
— Я сказала, вы ошиблись, — её тон не терпит возражений. Она разворачивается и садится в машину. Дверь захлопывает один из охранников, бросая на меня тяжёлый взгляд — точь-в-точь как у лакеев из Эдема. Я отступаю на несколько шагов и в прострации смотрю на тонированное стекло внедорожника, за которым сидит моя подруга.