Наталья Шагаева – Фиктивная жена (страница 19)
— Такая вкусная девочка, — шепчет и слегка кусает, уже лениво лаская губы. — Что ты со мной делаешь? — проводит губами по моей щеке, скулам, переходя на шею. — Я же не железный, — втягивает губами кожу, и меня кидает в дрожь. Я забываю о том, что мы едем в машине и рядом с нами водитель, я вообще не понимаю, о чем он говорит. Мне просто нереально хорошо в его руках, несмотря на то, что нежности и ласки в его действиях мало. Он порывистый, дикий, жадный, и от этого мои бабочки сходят с ума. Не стесняюсь, не зажимаюсь, как с Платоном. Сама откидываю голову, выгибаюсь в его руках, требуя большего.
Его сильные руки забираются под блузку и обжигают прикосновениями кожу на талии, поднимаются выше, сжимают под грудью. Его дыхание учащается, его губы оставляют отметины на моей шее. Жарко. Боже, как невыносимо жарко. Одежда мешает, сковывает. Царапаю его шею, чувствуя, как меня окатывает волнами жара. Разве так бывает?
Прихожу в себя, когда машина останавливается, и водитель выходит, хлопая дверью. Открываю глаза и понимаю, что мы приехали. Машина стоит возле главного входа в дом. Мирон тоже замирает, утыкаясь в мою грудь, крепче меня сжимая. Дышит глубоко.
— Скажи мне, котёнок, — голос хриплый, вибрирующий, глубокий. — С Платоном ты тоже была такая отзывчивая и чувствительная? — в голосе нотки ярости и ревности. А мне не обидно. Я улыбаюсь, пытаясь отдышаться. Его ревность такая сладкая. Это значит, что Мирону не все равно.
Мирон отрывается от меня и заглядывает в глаза. А его омуты такие черные, дух захватывает. Страшно, но как-то по-новому. Внутри все переворачивается.
— Прекрати улыбаться, котенок. Отвечай! — требует.
— С Платоном у нас было не так… — отвечаю и разочарованно выдыхаю, лишаясь его рук на талии. Наблюдаю, как его ладонь прикасается к моему лицу, поглаживает аккуратно, нежно. Прикрываю глаза, но тут же распахиваю, когда он сжимает мои скулы.
— А как было? — вкрадчиво спрашивает хищник и сжимает другой рукой мое бедро.
— Не так, как с тобой.
— Милана! Отшлепаю, — качает головой.
— Никак не было. Недолгие поцелуи… Но они не сравнятся с вашими, господин Вертинский, — я до сих пор парю в эйфории, словно пьяная.
— И все?
— И все… Не более.
— С кем было больше?
— Ни с кем, — ощущаю, как начинают гореть щеки.
— Ничего и никогда ни с кем? — в голосе легкое удивление. Осматривает меня, словно хочет считать ответ.
— Ничего и никогда…
— Охренеть… — выдыхает, отпускает меня и откидывает голову на спинку сиденья. — Как ты такая красивая сохранила-то себя? — вопрос риторический, Мирон не ждет ответа. Тишина, слышно только наше дыхание. — Ладно, Красная Шапочка, пошли домой, пока я тебя не съел, — усмехается Мирон, ссаживает меня с себя, поправляет пиджак и ворот рубашки, выходит из машины, обходит ее и открывает мне дверь, подавая руку. Расслабленный, кривовато улыбается, вытягивая меня из машины, когда я подаю ладонь.
— Брак подразумевался фиктивный, но что-то пошло не так, малышка, — усмехается.
— С самой свадьбы пошло… — отвечаю я. Кивает, не отпускает моей руки и ведет в дом.
— Браво! — вдруг раздается голос Платона где-то на террасе. Там полумрак, и почти ничего не видно. А мы, наоборот, под ярким фонарём возле входа. — Какая пара! — холодно и надменно ухмыляется, поднимается с плетёного кресла и идет к нам. Останавливается возле двери, опирается плечом на стену и рассматривает нас. Особенно меня. Я представляю, как выгляжу: волосы растрепаны, помада смазана и мятая блузка. — Как провели вечер? — Чувствую, как Мирон напрягается, и сжимаю его ладонь. — Хотя не отвечайте, вижу: отлично.
— Платон, — тихо и холодно одергивает брата Мирон.
— Что, спальня уже не устраивает? В машине ее имеешь? Прямо при водителе? Или дождались, пока он выйдет? — глаза у него стеклянные, волчьи. Мирон резко меня отпускает, глубоко вздыхает и надвигается на Платона.
— Если язык зудит, выскажись мне. Как мужчина. Девочку не нужно цеплять! — сквозь зубы цедит он, вставая вплотную к брату.
— А то что? — с ухмылкой нарывается Платон.
— Прекратите! — вдруг выкрикиваю я, подлетая к ним. Опускаю Мирону руку на плечо, потому что мне страшно, что они вновь начнут драться. А я не хочу, чтобы из меня воевали братья.
— Зайди домой, Милана, — строго и холодно произносит Мирон и ведет плечом, сбрасывая мою руку.
— Ну, пожалуйста… — жалобно прошу я, заглядывая в глаза Платона. А он лишь скалится как волчонок.
— Милана! — рявкает мой муж, оборачивается и прожигает меня гневным взглядом. Разворачиваюсь и открываю дверь.
— Какая послушная. Дрессируешь? — доносится до меня голос Платона. Я даже не думала, что он может быть таким. Грубым, язвительным, дерзким. Я понимаю, что ему больно, и он бьет нас, как может, но от этого не по себе.
Поднимаюсь на второй этаж, медленно бреду по коридору, замечая, что навстречу мне из своей комнаты выходит Арон. Его сегодня не узнать. Он всегда такой разный, но я никогда не видела Арона в классическом костюме и белой рубашке, обычно на нем джинсы, футболки, худи, кожаные куртки. А тут костюм, рубашка с высоким воротом и начищенные туфли. Нет, на его широких плечах костюм смотрится великолепно, просто неожиданно. Он улыбается мне, играя с ключами от машины. А я не могу улыбнуться ему в ответ, все мои мысли там, внизу, с Мироном и Платоном.
— Кто тебя обидел? Кому из братьев морду набить? — интересуется он.
— Они сейчас там ее друг другу набьют. Арон, пожалуйста, разними их, — прошу я его.
— Ну и пусть набьют. Выяснят, кто прав, — так спокойно отвечает Арон. — Они же мужики. Им нужно выяснить, кто доминантный самец. И это их война. Полезно иногда выплеснуть тестостерон.
— Арон, пожалуйста, — почти молю его я.
— Ладно, только ради тебя, — кивает он и спускается вниз.
Мирон
— Какая послушная. Дрессируешь? — скалится волчонок, и это последняя капля. Я довольно уравновешенный человек, но его детские выходки взрывают меня. Хватаю сучоныша за грудки и притягиваю к себе. Не дергается, но ухмыляется мне в лицо.
— Случай меня, щенок. Язык свой прикуси. Мне абсолютно плевать на твои детские выпады. Девочку «бить» прекрати! — почти рычу ему в лицо, а Платон смеется. Нет, ему не весело. Он просто не может справиться с эмоциями.
— Ммм, как у тебя все просто, — пытается скинуть мои руки, но я не поддаюсь. — Забрал у меня девушку, наплевал на мои чувства, на обещания, чтобы потешить свою похоть. Ты же выкинешь ее, как наиграешься. А она, дура, этого не понимает. Купилась на твои возможности, деньги, власть. Противно от вас обоих! — уже с ненавистью выплевывает мне в лицо. Краем глаза замечаю, как выходит Арон и облокачивается на двери, наблюдая за нами.
— Идиот ты, — отталкиваю Платона от себя. Братишка пошатывается, и с пофигистическим выражением лица падает в кресло. Озлобился, стал циничнее и агрессивнее. Отчасти он прав: я виноват. Но…
— Арон, дай сигарету.
Брат молча вынимает пачку, вытягивает себе и мне сигареты, ухмыляясь. Да, я бросил. Но сейчас меня сносит от эмоций. Давно со мной такого не было. Прикуриваю, горло дерет с непривычки. Арон курит крепкие.
— Что, мордобоя не будет? — ржет, обходит меня и садится рядом с Платоном в плетеное кресло. — Пока вы тут меряетесь достоинствами, ваша девушка заработает стресс. Она у вас очень восприимчивая принцесса.
Закрываю глаза, выпуская густой горький дым в небо.
— Она не была твоей девушкой. Между вами ничего не было. Милана ничего к тебе не испытывала. Поэтому извини, братишка, все честно…
— А между вами, значит, уже много чего было?!
— Какая разница, что между нами было? Это уже наше личное, — говорю спокойно, стараясь дышать.
— Уже личное, — цокает Платон.
— Платон… Ну так вышло, — развожу руками, не желая усугублять отношения с братом. — Накрыло меня от этой девочки. Но если бы я хоть немного почувствовал, что Милана что-то испытывает к тебе, я бы не встал между вами.
Вышвыриваю недокуренную сигарету в урну, дышу. Молчим. Слышно только шуршание ветра и как Арон играет с зажигалкой, покручивая ее в пальцах.
— Значит, не твоя это женщина, — констатирует Арон, обращаясь к Платону. — Твоя не променяла бы тебя ни на кого. А если она не твоя, отпусти. Не нужна тебе такая.
— Да к черту вас! Легко вам рассуждать, — психует Платон, соскакивая с кресла. — Один – циник до мозга костей, — тычет в меня пальцем. — Женщины для тебя всегда были и будут предметом доставления удовольствия. Вещами, которые можно купить, а наигравшись, выкинуть. Просто в Милане ты увидел что-то новенькое и интересное, когда приелись гламурные шмары. А в этой девочке что-то свежее, еще не испачканное. Но не сомневаюсь, что как только ты снимешь с нее этот цвет, сразу также втопчешь в грязь, — Платон дышит прерывисто, словно кричит внутри. А мы с Ароном просто его слушаем. Пусть выскажется, может, легче станет. Тем более что выливает он правду. — А ты, — указывает на Арона. — Ты же ломаешь баб! После тебя им остаётся только спиться и вздернуться, — а вот это уже грязный ход, но Арон не дергается, стискивает челюсть и прикуривает еще сигарету. Платон бьет ему под дых, в самое нутро, напоминая о том, что Арон никогда не забудет. — Твои рецидивы никто не выдержит! И вот вы, такие, мля, «правильные», учите меня жить?! — дышит глубоко, словно не хватает воздуха. Высказался, молодец. Решил всех скелетов из наших шкафов вытащить? — Думаете, я не знаю, какие вы дела проворачиваете, «законопослушные» вы мои!