Наталья Серёгина – Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство (страница 17)
По представлению наших пращуров, волосы — «вечноживущие», то есть не подвержены смерти. Вплоть до нашего времени многие верили, что они продолжают расти и у мертвых. Выпавший или вырванный волос как бы становился самостоятельным живым существом, сохраняя между тем энергетическую связь с человеком.
Рязанское население рассказывало, что волосы — это нити из пряжи Божьей Матери, которыми Бог украсил людей, поэтому в старину отрезанные и выпавшие волосы хранили, а затем клали в гроб: на том свете необходимо давать отчет за каждый волосок и возвращать их все Божьей Матери. Местная сказка объясняет появление различий в мужских и женских прическах тем, что однажды черт пытался утянуть женщину в ад, а мужик, схватив ее за волосы, вытащил ее на этот свет.
Также на Рязанщине первое яйцо, снесенное молодой курицей, катали трижды по голове старшего ребенка, приговаривая: «Курочка, курочка, снеси столько яичек, сколько у ребенка волосков!»; знающие торговки первой вырученной от продажи монетой расчесывали волосы, приговаривая: «Сколько волос, столько пусть денег»; изготавливая пояса, женщины с соответствующими заговорами вплетали в них свои волосы — для защиты от нечистой силы[161]. В некоторых регионах волосы прятали под камни, закапывали на перекрестках, реже сжигали[162].
Волосы матери были для ребенка сильным оберегом. Мещерские повитухи перевязывали пуповину нитью, спряденной из конопли (реже льна) и волос матери. Ребенку, к которому постоянно цеплялся сглаз, повязывали на запястье материнский волос[163].
Чтобы приворожить парня к девушке, брали его и ее волос и с соответствующим заговором связывали их[164].
Так же поступали, если хотели сжить кого-то со свету: в таком случае волос живого связывали с волосом мертвеца[165]. Особенно ценился волос умершего насильственной смертью: с его помощью наводили порчу на семью. Такой волос незаметно подкладывали на печь или в красный угол — и в результате муж с женой жили плохо, скандалили, а иногда дело доходило до смертоубийства.
Использовались волосы и для гадания. Во время обряда крещения волосы младенца закатывали в воск и бросали в купель. Примечали: если плавает — ребенок будет жить, пойдет ко дну — не будет[166]. В конце XIX — начале ХХ века в некоторых рязанских селениях мужья, отправляясь на заработки или на войну, оставляли женам пару-тройку своих волосков. Время от времени женщина опускала волосок в стакан с «непитой», то есть взятой в полночь, водой. Если утром вода оставалась чистой и волос плавал на поверхности — с мужем все хорошо. Если вода мутнела, но волос плавал — он жив, но с ним случилась какая-то неприятность. Если же вода мутнела и волос тонул — это был знак, что человека нет в живых[167].
Со времен Древней Руси до нас дошли секреты «чтоб власы долгие и хорошие были»[167]. Волосы считались гордостью девушки и женщины («Моя русая коса всей волости краса»[167] — пелось в одной песне, распространенной на рязанской земле), и потому, например, рязанские девушки на Вознесение расчесывались в ржаном поле, «чтобы иметь волосы густые, как рожь, и быть здоровыми»[167]. В ночь перед Рождеством следовало набрать снег, растопить его и вымыть этой водой голову с приговором: «Как матерь Ева в раю во власы одевалась, так бы и у меня, рабы Божьей [имя], власы были такие»[167]. Мыли голову и золой: разбавляли горсти две свежей золы водой до сметанообразной консистенции. Полученное «зелье» наносили на влажные волосы и смывали теплой водой. Также рекомендовалось «в штофе воды навести меду и мыть оным волосы»[167]. Очень действенными средствами для улучшения роста волос считались конопляное и льняное масла. Их добавляли в пищу и втирали в волосы.
Рот — очень сакральная часть человеческого тела, хотя бы из-за того, что он воспроизводит слова, рождает их: «Слово не воробей: вылетит — не поймаешь». Слова «рот», «зубы», «уста», «целовати» и «лобзати» (от «лобзь» — «губа») известны по древнерусским памятникам с XI века, слово «губа» более п
Если «поцелуй» подразумевал невинность отношений, обозначение доброжелательности, благоволения — этакую общепонятную чистую ритуальность, то «лобзание» имело явно сексуальную окраску: лобзающиеся могли себе позволить и «губами плюскати» (чмокать), и даже «влагать язык» в чужой рот (исполнять так называемый французский, или татарский, поцелуй). Последнее до недавнего времени сельское население, да и городское тоже, воспринимало как эквивалент коитуса. Но если похотливые поцелуи осуждались и приравнивались к грехам, то ритуальное целование, хоть, несомненно, и содержало элементы эротики, было широко распространено на Руси. Один из самых торжественных обрядов, конечно, поцелуйный. Путешественник и дипломат Яков Рейтенфельс в 1670-х описывает его так:
В XVII веке было принято целовать друг друга при встрече не только в Пасху, но и в течение сорока дней между Пасхой и Вознесением. В Западной Европе, где такой традиции не водилось, это воспринимали как обычай, характерный исключительно для русского православия.
Кроме того, поцелуем завершали прощание с покойником или тем, кто уже на пороге смерти; этот обряд соединял в себе прощание, прощение и заверение в вечной взаимной любви. Уже упоминавшийся здесь Петр Петрей де Ерлезунда в 1610-е годы наблюдал, как «подходят к гробу родители покойного, братья, сестры, жена, дети, друзья, родные и все присутствующие, целуют его на расставание, прощаются с ним, потому что дольше ждать ему нечего, а пора и в дорогу».
Обычай целовать умершего при прощании сохранился до сих пор.
В традиционной культуре поцелуй обладает сильными магическими свойствами. В Калужской губернии, чтобы защитить скот от падежа, животных целовали в лоб. У сербов женщина, до того терявшая детей, своего новорожденного ребенка тут же целовала, уберегая его тем самым от порчи. А обычай поцеловать в ушибленное место и подуть на него — чтобы успокоить, «излечить» малыша — известен по сей день[171].
Одно из наиболее серьезных прегрешений, совершаемых руками, — рукоплескание. Еще в ХVI веке отцы церкви осуждали «рукоплещавание», которым сопровождались народные празднества. В материалах Стоглава (1551) читаем: «…начнут скакати и плясати, и в долони бити, и песни сатанинские пети»[173]. Пример 1422–1425 годов: «…игумены и попы возбраняют вам от игрищ неподобных диавольских, от плескания: зане тая игрища неподобственная — эллинская суть»[174]. То есть хлопания (удары) в ладоши церковь рассматривала как «эллинские» и потому сатанинские развлечения. В челобитной 1636 года есть такой пассаж: «В седьмый ж… четверток по Пасце собираются жены и девицы под древа, под березы… и поклонясь березам, и оучнут походя песни сатанинския, приплетывая пети и дланьми плескати, и всяко бесяся»[175].
Ортодоксальная церковь всегда боролась с этой традицией. У Иоанна Златоуста есть проповедь против аплодисментов в храме. Игумен Памфил в 1505 году осудил рукоплескания в ночь с 23 на 24 июня[176] как сугубо языческие. Крестьянство расценивало битье ладони о ладонь как имитацию полового акта: «Долонь о долонь бють — это грешно, это черта радувать, Бога дразнить… Это так, как мужик с бабой спять. Вот эдак-то в ладоши бить»[177].
А вот рукопожатие у славянских племен было ритуальным жестом. Так, в 968 году русский воевода и печенежский князь заключают мир, подавая друг другу руки. В русской традиции «ударить по рукам» обозначает заключить сделку. Рукобитьем назывался отдельный ритуал свадебного чина[178]. При встрече русские обменивались легким рукопожатием — скорее даже прикосновением, — при этом говорили: «Права рука, лево сердце», то есть, несмотря на то что пожимают правую руку, приветствие идет от чистого сердца. Умывать руки считалось необходимым после соприкосновения с покойником, после родов, даже после общения с иноверцами, а также перед едой, поскольку люди были уверены, что вместе с пищей в человека может попасть и «нечисть». Если ели в поле, руки за неимением воды могли вытереть и землей, приписывая ей такую же очищающую силу.