Наталья Семенова – Природа и мы (страница 18)

Казаки южноуральские, правда, лаптей не носили, но были здесь и люди сезонные «из губерний расейских».

Ива с длинными, прямыми да гладкими прутьями, годная для плетения корзин, так и называется «корзиночной», а хрупкая да корявая с крупным листом, которой любят полакомиться козы,— «козьей».

А самое многочисленное и вездесущее семейство ивы — тальники, заливаемые талыми водами. Есть у них еще и вторые имена, которые они носят по цвету коры и по самой древесине. И, если снять кору и тальник останется белым,— это белотал, пожелтеет — желтотал, посинеет — синетал, а зарумянится, порозовеет — краснотал.

Есть еще ивы, которые мы называем вербами. Медовожелтые пушистые их комочки самыми первыми весной оживут среди всех ив и тальников, разливая в чистом весеннем воздухе сладко-медовый свой аромат, привлекая первых пчел, ос и бабочек. И трудно порой разобраться, чего больше тут: насекомых или вербных пушистых сережек.

Потому-то в безлесых местах только ивы, ракиты, вербы да тальники разноцветные и радуют глаз. Они — и «бор», они — и «тайга», они — и «колки березовые». Потому и называют их там ласково «ивушкой», «талинкой», «вербочкой». И берегут, любуясь ими, и радуясь им каждой весной, и в песнях воспевают.

А они в долгу у людей не бывают. Крепко вцепятся корнями в берега рек и ручьев, не давая им осыпаться, фильтруя корнями цветущую воду в разгаре лета, очищая ее, освежая. И мы им за то благодарны.

Когда же нет ивняка у ручья или у речки, ольха его заменяет, встав высокой да стройной рощицей по колено в студеной воде.

Любит селиться она по низинам, вокруг родников, по ручьям да речным долинам, делая незаметное, но важное дело: чистоту их воды сохраняя, укрепляя их берега и защищая леса, тут же повыше растущие.

И хотя называют ее «серой» да «черной» ольхой, а приглядишься к ней осенью или зимой — она приглушенно-сиреневая, а после дождя — сочно-шоколадная от корней до последней веточки.

А порою апрельской, развесив золотисто-зеленые да вишнево-бурые сережки свои, стоит она, боясь шелохнуться, в торжественной своей красоте. Заденет ее, будто случайно, крылом своим ветер весенний — и поплывет от сережек по ветру золотисто-зеленое облако, покрывая тончайшей позолотой и ствол ее загорелый, и землю, и снег, в тени еще кое-где лежащий, и вешнюю воду ручьев.

Осенью у нее, как и у ветлы и ракиты, не зарумянятся листья даже на первом морозце, не вспыхнут золотисто-огненным цветом, а так зелеными и останутся на зиму, как бы продляя тем самым короткое лето, пока не сорвет их холодный ветер и не выстелит ими подмерзшую землю и тонкий ледок на реке.

Издавна люди селились поближе к воде: у родников да по ручьям и речкам. И если росла там ольха, то и деревню называли Ольховкой, Ольшанкой, Елшанкой. И птицы любят вить свои гнезда в ольховых зарослях, воспевая ольху — царицу речных долин, ручьев и оврагов.

Конечно, красива ее древесина: то золотистая, а то и красная — годится на множество различных изделий (и даже бывает незаменима), но для нас важнее и нужнее ольха живая — эта вечная труженица, творящая множество добрых дел.

Но вот среди прибрежных кустарников вспыхнут светло-зеленым пламенем кусты черемухи. А вскоре, словно вскипят они вдруг, засияют белоснежной до головокружения, до угара медово-сладкой, душистой пеной. И, словно в снегу, словно в пышном инее, стоят, не шелохнувшись, черемы. И даже озноб пробежит по телу, как глянешь на этот душистый иней.

И всяк сломить черемуху тянется, унести домой хоть веточку, а с ней — и аромат, и частицу леса.

Кажется, совсем уж оборвана, обломана и искорежена, а новой весной соберется с силами и опять дарит пышные ветки чудесных пахучих цветов, а с ними и радость людям. Сколько же сил в ней и щедрости! Сколько же в ней доброты, бескорыстия!

Оттого издавна люди сажают ее, свою душистую любимицу, и в садах, и перед окнами домов, и в парках.

Оттого птичьи песни гимном звучат, обращенные к этому славному дереву. Оттого воспевают ее и поэты.

Не прошла слава и мимо нашей уральской рябины. От самой весны, от листочков ее кружевных тонкорезных до самой зимы радует нас она всюду: и у ручья среди ивняка, и среди леса где-нибудь на поляне, и в городах и селениях.

Всем пришлась она по душе: и тем, что просто взглянут на нее и улыбнутся, и тем, что по ней замечают перемены в природе. Сельчане заметят проклюнувшиеся ее листочки и скажут, что сеять пора уже в поле. Ощутив запах цветов ее скромных, отметят, что, мол, хлеба уже колосятся. А как нальются соком тяжелые гроздья ягод ее, да чуть выступит нежный румянец на них, значит подходит конец сенокосной поре, значит настала пора грибная.

Лишь вспыхнут костром оранжево-красные гроздья ее налитые, словно точеные из камешка-карнеола, тут и скворцы, и дрозды, и свиристели заметят рябинку нашу. И устроят свой птичий праздник. Люди тоже, чтоб дольше не расставаться с ним, ставят рябину в вазы и меж рам оконных на всю зиму. И песни ей посвящают, в которых прославлена краса нашего края — «уральская рябинушка».

Много у нас на Южном Урале и в Зауралье живет различных деревьев и кустарников, радующих нас то красотою своей, то просто тенистой зеленью. И нет, может быть, необходимости всех их описывать в этом коротком очерке. Все они по-своему хороши, и всяк по-своему радует нас.

Человек, привыкший жить среди природы, среди зеленого царства лесов, издревле испытывает наряду с утилитарной и эстетическую потребность в них. Но с развитием цивилизации, с ростом и расширением городов леса все дальше и дальше отступают от человека, и он, чтобы приблизить к себе природу, испокон веку стремится украсить свое жилище живой зеленью, сажая возле него деревья и кустарники. И если взглянуть на дерево не с хозяйственно-деловой точки зрения, а глазами человека, влюбленного в красоту природы, который входит в лес, как в священный храм, с открытой душой и чистыми помыслами, то мы не только увидим красоту его, но и услышим ни с чем не сравнимую дивную музыку леса.

И потому — будь то сосновый бор, березовый колок или непроходимый дремучий лес — это не просто совокупность деревьев, живущих каждое своей жизнью, это сложнейшее и многообразное естественное творение с бесконечными вариациями радующих нас композиций, это особый мир растительности, среда обитания для весьма внушительного и разнообразного мира птиц и животных, это живая лаборатория, вырабатывающая кислород и поддерживающая чистоту воздуха на Земле.

Такое универсальное значение леса дает основание говорить о нем и применительно к системе эстетических отношений.

Лес ласкает глаз и радует душу и врачует душевные раны. Внешний вид лесного массива сам по себе внушителен. Такая природная щедрость воспринимается как явление возвышенное, а сила впечатления от его созерцания близка к той, которую производит созерцание гор. В духовном восприятии количественные параметры служат признаком могущества и величавости, приобретая эстетическое ценностное значение. Даже простое удивление, вызванное созерцанием лесных просторов, выступает как проявление эстетической заинтересованности, нередко открывающей перед человеком что-то новое, доставляющее эстетическое удовольствие, источник которого, говоря словами Аристотеля, в радости узнавания нового.

Красота природы, красота лесного пейзажа, красота дерева должны быть для нас тем верным прибором, с помощью которого мы могли бы проникнуть во внутренний мир человека, чтобы обнаружить в нем столь же значимые и важные для нас пласты нравственной красоты.

«Отчего простой русский пейзаж,— писал Петр Ильич Чайковский,— отчего прогулка летом в России, в деревне, по полям, по лесу, вечером по степи, бывало, приводили меня в такое состояние, что я ложился на землю в каком-то изнеможении от наплыва любви к природе, от тех неизъяснимых сладких и опьяняющих ощущений, которые навевали на меня лес, степь, речка, деревня вдали, скромная церквушка,— словом, все, что составляет убогий русский родимый пейзаж».

Оказывается, красота природы, лесов и перелесков может многое «сказать» уму и сердцу человеческому относительно его собственной сущности.

В. КАПИЧНИКОВ, искусствовед

В НЕКОТОРОМ ЦАРСТВЕ...

В некоторое особое царство органического мира начинают помаленьку, а точнее с середины нашего века, выделять грибы. И не без оснований. Ученые начали сомневаться в правомочности отнесения этих организмов к растениям. Несмотря на наличие ядра, остальные особенности морфологии и химизма достаточно резко отличают их от настоящих растений и от других живых организмов.

Но если популяций так называемых высших растений год от году становится меньше, то большинству представителей грибного царства не грозит попасть в «Красную книгу». Хотя... Мужик сосну рубит, а по грибам щепа бьет. И все же в энциклопедиях 50-х годов нашего жадного до науки века их числилось всего лишь около 70 тысяч видов, а в 80-х — уже более ста. Вполне возможно, что такая ощутимая разница не элементарный недочет, а результат природной селекции. Это ли не чудо! Патриархи Земли еще не устали трудиться над своим совершенствованием. А то, что грибы — патриархи планеты, вне всякого сомнения.

До сих пор, пожалуй, прав В. И. Даль, некогда сетовавший на школярство в науке о грибах и запутанность научных и народных названий. А запутаться не мудрено: более ста тысяч видов. Попробуй упомни, который из них который, и поименуй, не повторяясь.