Наталья Самошкина – Признание в любви и абрикосовая косточка (страница 2)
И тебе всё равно, спелый он или нет,
поскольку смотришь на синее, синее, синее…
Улыбка в глазах видящего
Камню, падающему с горы сквозь туман, кажется,
что он обрёл смысл жизни.
Туман, не замечая полёта камня, думает,
что в этом его цель.
Путник, покоривший вершину, ищет глазами следующую.
А я?
А я сижу на склоне горы, ощущая спиной тепло сосны, и улыбаюсь.
Ты поёшь мне о вечности…
Ты поёшь мне о вечности, а я слышу, как ребёнок стучится в ворота жизни. Жизни такой короткой, что в неё вмещаются удары прибоя и сладость липовых аллей, семена тмина и звёздное небо, опьяняющая страсть и печальный перебор струн, пресная лепёшка и морщины старика, падающая птица и взлетающее вдохновение, горестный вой и вакхическая пляска, томление и вопль оргазма, странствие и порог, дикая жажда и лужа, отражающая семь радуг, зелёная горошина и стебель, обвивающий пуповиной Землю…
Ты поёшь о вечности, а я чувствую, как она смотрит моими глазами на того, кто когда-то полюбил женщину-мгновение.
Голубиная нежность мечты
Сотворение мира
– Расскажи мне сказку, отец, – попросила Виноградная Гроздь.
Солнце умылось в море, расчесало огненные волосы, рыжие усы и длинную бороду частым гребнем – вершинами гор, уселось посреди виноградника и стало сказку сказывать:
– Давным-давно, когда мир был ещё юным и беспечным, неведомо откуда упали три семени. Они лежали на голой земле и медленно высыхали под моими палящими лучами.
А мир тем временем бегал по диким ущельям, выжженным пустыням, заглядывал в жерла вулканов, не смущаясь своей наготы. Он был один!
Тишина, словно ватное одеяло, накрывала землю с головой. Ни слова, ни звука, ни мысли.
Однажды мир остановился, точно споткнулся. Почувствовал, что, если сейчас что-то не произойдёт, он исчезнет. Закрыл глаза, и впервые за миллионы лет его сердце заговорило:
– Отец, душа во мне сжимается как кулак, и мне хочется умереть. Душа моя распахивается, как дыхание ветра, и я желаю невозможного, того, чего я никогда не видел, не касался, не ощущал. Помоги мне услышать самого себя!
Слёзы потекли по его лицу. Они пробились родниками, собрались в реки и заполнили пустые котловины, создав моря и океаны. Одна слеза упала на семя, лежащее у его ног. Треснула земля, и показался зелёный росток. Так родилась твоя прапрабабушка.
Шло время, и лоза подрастала, наливалась силой и сладостью. Я подарил ей свой свет. Первая виноградная гроздь и все её потомки стали живым воплощением солнца. Земля уже не была голой. Её покрывала буйная зелень.
В сердце мира вспыхнуло пламя, которое не сжигало и не разрушало. Оно было самой лаской и наслаждением. Пламя растворилось в густоте ночи, и наутро мир увидел на краю моря отпечатки ног. Он, чувствуя дрожь во всём теле, побежал по следу. И увидел…
Запрокинув голову с тяжёлым узлом волос, рядом с лозой стояла… любовь. Она родилась из грёз мира и легкомыслия солнца. Любовь – таково стало имя первой женщины, вкусившей сок винограда.
С тех пор они едины – мир и его улыбка. Второе семя, когда-то упавшее на землю и ожидающее своего часа, распустилось цветком в лоне женщины, переплелось лепестками с силой мира и породило тех, кого люди со временем прозвали асурами. Земля обрела крылья!
Третье семя молчало дольше всех.
Уже шумели леса и звучали голоса, но чего-то им не хватало.
Южный ветер подхватил семя и понёс среди раскатов грома и полыхания молний. Семя треснуло и упало с высоты на ладонь юноши. Упало флейтой, в которой звенела река на рассвете; смеялся ребёнок; любили друг друга мужчина и женщина; зрела виноградная гроздь; прижимались сердцами радость и время. Флейта – музыка души.
Теперь мир не был одинок. Он сотворил себя и множество иных миров – живущих, любящих, творящих.
Барабаны пустыни
Ветер придёт петь для тебя, если ты станешь песчинкой на его ладони.
Он сожмёт тебя сильными пальцами, а потом дунет, чтобы ты взлетела и стала косматыми барханами, по которым носится перекати-поле и хихикают лисички с большими зоркими ушами.
И ты запоёшь вместе с ветром – лучисто и огненно, пронизывающе и дерзко, засвистишь, завоешь, залаешь, зарычишь.
И снова ляжешь в его ладонь маленькой песчинкой – душой с гулко стучащим сердцем.
Там-там-там!
Слышишь, как гремит твоё сердце барабанами пустыни?
Слово