Наталья Самошкина – Признание в любви и абрикосовая косточка (страница 4)

В чрево двух простыней, словно в глотку кита, Чтоб дрожать всей душой, как дрожит занавеска Или женская пряная ведьма-мечта. И несёшься над бездной «пиковым» драконом, Обжигая собой козырного «туза»… Как смешон звон монет на исчадии кона, Когда имя твоё – Королева Гроза!

Ночь и синие орхидеи

Ночь создаёт женщин, похожих на синие орхидеи – танцующих на грани жизни и смерти, чувственности и равнодушия, откровенности и тайны. Они не ждут победителей и не прикармливают побеждённых. Они раскачивают ось Вселенной, чтобы стряхивать в бездну небытия обиженных умников, строящих на спинах трёх китов пирамиды собственного тщеславия и слабости.

Ночь рождает женщин, похожих на синих бабочек, ускользающих от латинских букв в коллекции признанных чудес. Они поют так тихо, что их слышат вулканы на Венере, и кричат так громко, что зрелый плод вспоминает о рае.

Ночь разрывает себя на атласные лоскутки – женщин, которые не мнутся от ложного стыда и соединяются невидимой цепочкой швов, странными узорами, стеблями и корнями, реками и грунтовыми дорогами, стёртыми ногами и древними храмами с Богами, похожими на людей, и с людьми, обладающими силой Богов.

Как пахнет росами на коже дикий мёд…

Закрой глаза, и мир вокруг вздохнёт И зазвучит протяжно и дождливо, А саксофон пропустит пару нот, Чтоб не хлестать по лицам суетливо. Закрой глаза, и мир тебе шепнёт, Как долго ждал в полуночи ответа И как трещал – в осколки – синий лёд, Вкушая спелость и влеченье лета. Закрой глаза, и мир вокруг замрёт, Чтоб обнимать промокшие колени. Как пахнет росами на коже дикий мёд! Как шелестят слова, улыбки, тени…

Сельва

Мох мною пахнет. Или я им?

Вода мною дрожит. Или я ею?

Зверь мною чует. Или я им?

Сельва…

Прячутся в моховых воротниках орхидеи пахучие и гнёзда птиц, наполненные жизнью. Свисают лишайники со старых стволов, пальцами цепко держатся за морщины коры. Падают лианы – верёвками, нитями, волосами моими. Расчёсываю их ветром тягучим, гребнем широким. Текут волосы на плечи.

Сельва…

Глаза зелёные, колдовские, за ресницами скрытые. Папоротниками-крыльями взмахиваю и открываю мир свой зачарованный. Берегами топкими, землёй зыбучей. Водой живой и мёртвой. Мутью и чистотой. Страстью и мерой.

Сельва…

Ноги мои водой залиты. Руки ветвятся – множеством, милостью, серебром и золотом. Подбрасываю в небо две монеты – солнце и луну. Утром кидаю вверх золото, зажимаю в ладони холод серебряный. На закате солнце ложится родинкой между моими грудями и греет всех детёнышей, припавших к материнским соскам. А луна выскакивает в ночь белым попугаем и перекликается с теми, кто ушёл. Вверх и вниз, вниз и вверх.

Сельва…

Запахом терпким расстилаюсь и зову «тень в тени», след скользящий, голос безмолвный, Силу размыкающую. Ухожу криком ночным, просыпаюсь телом мягким, хвостом, по бокам бьющим. Падаю и поднимаюсь, катаюсь и замираю, живу и мерещусь. Смешиваю и раскидываю. ПАХНУ…

Сельва…

ЖЕНЩИНА…

Успей содрогнуться, пока не испили…

Успей содрогнуться, пока не испили, Не смяли укусом привычный твой мир. У боли есть танец, в котором решили Не ждать сладкозвучия ангельских лир. Над шёлковой кожей – оскал полузверя Иль всё же ухмылка древнейших Богов. На новое па соглашаешься, веря, Что в жилах останется пара глотков. А кровь пахнет солью и ржавым железом, Чтоб страсти привлечь и разбить купола. Забавен бунт плоти, покрытой аскезой, И рвущего перья с изнанки крыла. Как странна борьба меж собою и теми, Кто жадно глядит из тебя же на свет! Сплетаются розы в нахлынувшей тени, Как красное платье и чёрный колет. Успей содрогнуться в горячей истоме, Чтоб дольше прожить, чем три шага до дна, Став огненной ведьмой иль демоном, кроме Души, на которой есть ценник – вина.

Красный потёк на ночном небе

Глава первая

Она ворвалась в его жизнь, словно молния, раскроившая красным потёком ночное небо.

«Да, всё было именно так», – вспоминал он спустя месяц.

Николь…

Её узкое тело, выхваченное светом софита, вспыхнуло в темноте огромной сцены, замерло комком энергии и внезапно размазалось ломкими движениями, чтобы тут же воскреснуть античной статуей, сражающейся с варварством, желанием красоты и пониманием того, что невозможно сохранить неприкосновенным то, что должно жить. Она не следовала классическим канонам и бросала свои движения, словно охапки цветов, набрякшие росой и диковатогустым ароматом. Её танец хлестал правдой – не той прописной истиной, которая сладка каждому, а чем-то искренним и свойственным только Николь. Правда была полынная, вобравшая в себя табуны и народы древности, посмевшие быть Богами, а не слабыми копиями с неудачной матрицы. Николь импровизировала, и поэтому каждое выступление было колдовством, понятным немногим, тем, кто успевал вдохнуть её жар раньше, чем длинная тень смыкалась за обнажённой спиной девушки.