Наталья Романова – Негасимое пламя (страница 37)

Только то, что первой строкой прописано в регламентах хоть у надзора, хоть у безопасности. Защищать население.

Верховский втолкнул в табельное нагруженный серебряными пулями магазин. Харитонов не мог уйти далеко; коллеги явятся, самое позднее, через пятнадцать минут – если, конечно, захотят… Нежить ласково улыбалась сквозь языки пламени; Верховский поспешно отвёл взгляд. Сейчас не полдень и не лето, тварь явно не в форме. Ей здесь не место, её откуда-то выгнали, она расстроена и, если это к ней применимо, напугана. Стало быть, настроена решительно. Лучше всего было бы унести ноги, пока есть чему гореть, и они бы худо-бедно справились, если б не Витька, не ко времени протянувший язык! Двоих сразу Верховскому не вытащить, устраивать из деревушки гигантский погребальный костёр – не выход, Харитонова где-то черти носят…

Решившись, он крепко, до боли сжал кулаки. Боровков, чтоб ему пусто было, говаривал под настроение: если нежить не напугать и не обдурить, остаётся только отвлечь её на что-нибудь интересное. Ничего интереснее собственной скромной персоны в распоряжении Верховского не имелось. Отпихнув Щукина, бестолково возившегося в коконе ярко-оранжевых нитей, лейтенант службы магбезопасности лихо перепрыгнул через опадающее пламя и, почти не целясь, расстрелял по нежити весь магазин. Отбросил в снег ставший бесполезным пистолет, сжал в освободившейся ладони плотный сгусток чар. Невесть откуда взявшийся задор горячил ему кровь. Ну, красотка, ваше племя ведь любит как следует сплясать?..

Полудница разъярённо зашипела и ринулась навстречу, на глазах теряя человеческий облик. Пропороли воздух длинные чёрные когти. Верховский едва увернулся, подставив вместо лица многострадальный локоть. Не обращать внимания на боль! Он прекрасно знает, насколько может быть хуже… Не глядя зарядил в морду нежити пригоршню огня. Полудница визжала, честила его последними словами. Верховский не отвечал. Между оставшимися за спиной людьми и плюющейся ядом гибелью – только его здравый рассудок. Достаточно продержаться, пока не придёт Харитонов. Не может не прийти… Не ради Верховского – так ради Щукина. Витьку в отделе любят, его сочтут достойным спасения…

Нечеловечески мощным рывком полудница отшвырнула настырного врага в истоптанный снег. Мир нелепо кувыркнулся, рассыпался жгучими искрами. Целая вечность ушла, чтобы заново сообразить, где земля, где небо – одинаково серые, одинаково зыбкие. Неподалёку кто-то протяжно, болезненно охнул. Витька… Его голос… За грудой прогоревших деревяшек – неестественно хрупкий девичий силуэт, и прелестница эта без труда держит на весу здоровяка Щукина. Тянет силы, дрянь такая, ничем не смущаясь… Кое-как прицелившись, Верховский швырнул в тощую спину сердито искрящую боевую стрелу. Встал, морщась от боли в ушибленной спине. В два неловких прыжка оказался рядом, от души зарядил полуднице кулаком в висок, заставил выпустить из когтей едва живую жертву. Холодные пальцы тут же вцепились ему в горло. Нежить не привередлива, ей любой корм сойдёт… Пламя ещё раз напоследок обожгло ладони и погасло: стремительно утекающих сил уже не хватало на магию. Ну и плевать. Пусть подавится, лишь бы про других не вспомнила…

– Санёк, уйди оттуда!

Свои! Здесь, близко! Верховский рванулся, оставляя на чёрных когтях клочья ткани и капли горячей живой крови. Кто-то бесстрашно ухватил полудницу за плечо – конечно, недотёпа Вилков. Земля предательски податливо скользнула под ногами. Кусачий влажный холод забился под ворот рубашки. Всё, не боец больше. Парни справятся и без него…

Зато кое-кто другой не справится. Волевым усилием задвинув куда подальше тянущую жилы боль, Верховский кое-как перекатился по грязному снегу и пополз прочь от закипающей схватки. Туда, где остались Щукин и полуживой ворюга. В груди что-то подозрительно ныло. Прилично из него выпили, теперь неделю, не меньше, ходить минусом…

Витька ворочался в снегу, бездумно силясь совладать с обрывками сетки. Будь он в себе, сбросил бы в два счёта, а так – только упрямо пытается ползти к своей неживой погибели. Опершись на относительно здоровый левый локоть, Верховский без затей закатил приятелю оплеуху. Щукин ошеломлённо притих. Главное – жив, дуралей…

Пузырёк обезболивающего валялся, опрокинутый, рядом с разложенной на снегу аптечкой. Вокруг его горлышка расползлось бурое пятно, немногим темнее крови; острый запах спирта и травяной отдушки мешался с вонью от дыма, грязи и смерти. Дорого заплатил безымянный бродяга за сумку со сковородками. Давая волю досаде, Верховский сгрёб непослушными пальцами пропитанный снадобьем снег. Кто бы ни согнал нежить с насиженных мест, лучшее, что можно с ним сделать – посадить на веки вечные за решётку без права на условно-досрочное. Даже если это было ненамеренно. Особенно если ненамеренно; надо ведь хоть чуть-чуть соображать…

Сам-то много насоображал, великий мыслитель?

Полудница истошно завизжала где-то за спиной. Звук хлестнул по вискам, лишил способности слышать; по шее неторопливо стекла горячая струйка крови. Мир заполнила тонко звенящая тишина, а потом с низкого неба хлынула тьма. Подыхающая нежить поддала-таки напоследок.

***

Первое, что он понял, открыв глаза – он умудрился потерять сознание. Качественно так потерять: над ним нависало не пасмурное небо и даже не тряпичный полог палатки, а вполне себе белёный потолок капитального строения. Сил не было даже мизинцем пошевелить. Или последствия тесного общения с нежитью, или какая-нибудь целебная дрянь… Верховский медленно моргнул, приноравливаясь к приглушённому желтоватому свету. Не холодно. Почти не больно. Стыдно только, а с этим можно как-нибудь жить.

Вокруг отнюдь не спокойно. Он не сразу это сообразил; мельтешили на самом краю поля зрения, а вслушиваться в негромкие голоса получалось плохо. Людям – медикам – что-то не нравится, им не удаётся снять какие-то на редкость упрямые чары. Торопливо надвинулась чья-то тень; вспомнили и про Верховского. Из-под деловитых рук, затянутых в вонючие резиновые перчатки, нестерпимо хотелось вывернуться. Были бы силы…

– Не дёргайтесь, – миролюбиво посоветовали из-за маски, закрывающей половину лица. – Вы под действием анестетика. Пока не заживут швы, придётся полежать смирно.

О как. Швы. Это полудница так основательно его потрепала или резали уже сами медики, выковыривая глубоко просочившийся яд? Верховский разлепил-таки губы – по лицу ему, похоже, тоже досталось – и с четвёртой попытки прохрипел что-то похожее на «Щукин». Врач его понял. Плохо; значит, Витькина фамилия тут на слуху…

– Делаем всё возможное, – заверил медик. – Прогноз пока неясен. Давайте-ка я добавлю вам снотворного…

Когда Верховский в следующий раз вынырнул из небытия, вокруг царила тишина. Свет серый, дневной; поодаль кто-то шуршит бумагами. Двигаться можно, но больно. И просто лежать тоже больно. Выдохся злосчастный анестетик… Что ж, по крайней мере, его вытащили из заснеженного посёлка, из грязи и неприятного соседства со свихнувшейся нежитью. Он пока ещё нужен сообществу, и сообщество о нём заботится. А безвестный бродяга, не ко времени сунувшийся обчистить дачный посёлок, никому не нужен. Помер – и ладно. Верховский когда-то спокойно относился к мысли о том, что сам он рано или поздно сгинет точно так же. Теперь избаловался. Не хочется.

– Ой, вы проснулись, – охнул старческий голос где-то за пределами наблюдаемой вселенной. Зашаркали торопливые шаги. – Как себя чувствуете? Попить, может, хотите? Доктора позову сейчас…

Пришлось терпеть сперва назойливые хлопоты санитарки, потом – тщательное обследование врача. Верховский в меру сил скупо отгавкивался в ответ на вопросы о самочувствии и старался не морщиться, когда деловитые пальцы задевали какое-нибудь больное место. Всё это здорово напоминало о том, что он всё ещё жив и даже что-то чувствует. Под конец осмотра он вполне самостоятельно уселся в постели, опираясь саднящей спиной на подушки. Боль никуда не делась – он просто привык.

– Ну, – врач позволил себе вздох облегчения, – из палаты я вас пока не выпущу, но могу разрешить вам гостей. Вечером. Сначала укрепляющие и терапия…

– К лешему, – огрызнулся Верховский, потирая противно ноющую грудь. Ещё один, весьма солидный, шрам в его коллекцию. – С Щукиным что?

Медик замялся.

– Состояние приемлемое, – туманно сказал он. – Сами понимаете, высшая нежить…

Чего тут не понимать… Оно в методичках досконально расписано. Глотая через силу мерзкие укрепляющие снадобья, Верховский рассеянно оглядывал пустую палату. Куда отсюда увозят – в реанимацию и в морг? Тогда, безусловно, его пока рановато выпускать. Какой хоть день-то на дворе? Понятно, что пасмурный, а за каким номером?.. Беспокойные мысли изводили его до самых сумерек. Вечером, когда санитарка зажгла свет, чтобы без помех заниматься вязанием, в коридоре послышались торопливые шаги – кто-то звонко впечатывал каблуки в кафельный пол. Верховский как-то сразу и без сомнений понял, кто это. Поверить только не мог.

– Оставьте нас, – не допускающим возражений тоном приказала Лидия, влетев в палату. Белый халат, не то лабораторный, не то больничный, полоскался у неё за спиной, будто выцветшее знамя.