Наталья Резанова – Журнал Млечный Путь № 2 (28), 2019 (страница 21)

- Что нам до клятв древних императоров, - сказала она, поднимаясь на ноги. - Нам свои бы соблюсти.

Была уже ночь, ей пора было заступать на стражу. Абтакул же собирался обойти ставку, проверить посты. Так что, покинув свою юрту, они разошлись в разные стороны.

У белой юрты день и ночь сменялась стража. Но внутрь входить имела право только она, Хутулун.

Она добавила масла в светильники, и пламя их заиграло на серебре, которым окована была стоявшая на каменной плите рака. Ее привезли в главную ставку купцы-несториане, когда прошел слух о кончине Хайду-хана. Он, как и подобало истинному монгольскому владыке, оказывал почести людям всех верований, какого толка эти христиане - его не волновало.

Сверху лежит меч княгини, посвященный отцу. Все знают, что монголы предпочитают сабли, но знать с детства приучается сражаться и мечами с прямыми клинками. Поэтому первой игрушкой Хутулун, в детстве подаренной отцом, был легкий китайский цзянь.

Тот, что находится в юрте, разумеется, другой. Хутулун сама взяла его в бою в одном из походов на Юань, и принадлежал он прежде кому-то из генералов Хубилая. Меч был тяжелее обычного, и словно бы звенел в бою, а не свистел. Абтакул рассказал, что такой меч именуется луцюань, "Драконов источник", и считается достойным правителя. Поверх раки правителя он и лежал.

А Хутулун сидела рядом, как сидела у изголовья отца, когда тот умирал.

Монгольские сказители воспевали победу Хайду в той битве. Юаньские хронисты, разумеется, приписали победу Тэмуру. На самом деле каждый остался при своем. Но, пусть Тэмур и не обладал талантами своего деда, у него было одно неоспоримое преимущество - он был молод. А Хайду, пусть и пользовался отменным здоровьем, уже исполнилось 70 лет, и большинство из них он провел в битвах. И раны, которые прежде затянулись бы за несколько недель, теперь оказались роковыми.

- Это должна быть ты... - хрипел он в лихорадке, - только ты смогла бы... но они не допустят.

Хутулун понимала, что имел в виду отец. Женщина могла быть избрана правительницей - если она происходила по прямой линии от Чингиз-хана, или была вдовой чингизида. И такие случаи бывали. Однако женщину избирали лишь тогда, когда не было наследников-мужчин, или же дети ее были малы, или другие претенденты находились в походах или отсутствовали по другим причинам.

Хутулун была старшей из детей Хайду от его главной и любимой жены Деренчин, внучкой Угэдея, правнучкой Чингиз-хана. Но жены Хайду породили ему 24 сыновей, и хоть не все они сейчас оставались в живых, все равно ханы и нойоны Монгол-улуса не признали бы право Хутулун на власть, сколько бы воинских заслуг за ней не числилось.

Она подала отцу воды, и он, немного придя в себя, вздохнул.

- Лучше бы было тебе тогда выйти за Газан-ильхана. Ты стала бы владычицей удела Хулагу...

Она не стала упоминать, что именно отец сосватал ее с Абтакулом. Только усмехнулась.

- Жить в Тебризе - или что у них там теперь столица в каменном дворце? Я бы там задохнулась. А дорогой наставник Газана сочинил бы про это очередную сплетню. Впрочем, еще до того, как я успела бы задохнуться, жены ильхана подсыпали бы мне яду в чай. - И внезапно, без усмешки: - Здесь я, по крайней мере, могу защищаться.

- Тогда Урус, - медленно произнес Хайду. - Урус будет ханом.

Это единственный выход, согласилась Хутулун. Урус - второй по старшинству среди всех детей и старший из сыновей. Он храбрый воин, пусть и не блестящий полководец. - Ну так на то есть советники... Что не менее важно - Урус тоже сын Деренчин и всегда прислушивался к старшей сестре.

И, созвав сыновей и приближенных, Хайду на смертном одре назвал своим наследником Уруса, а также повелел сыновьям слушаться советов Дувы, сына Борака, его вернейшего союзника и побратима.

Это была последняя и главная ошибка в жизни хана.

Дува был всем обязан Хайду. Без его помощи отец Дувы, Борак, не вернул бы себе власть над Чагатайским улусом. Теперь сам Дува был уже немолод, и в том же сражении, что подкосило жизнь Хайду, получил серьезную рану. Казалось бы, самое время жить спокойно, управлять своим улусом и служить опорой новому хану. Вот только Дува так не думал. Он был верен Хайду, пока тот был жив, ибо знал - ему никогда не удастся отстранить Хайду от власти. Теперь же пришло его время. Он и думать забыл, что дал клятву поддерживать Уруса. Первое, чем он занялся - посеял рознь между сыновьями и племянниками Хайду, нашептывая каждому, что тот имеет право на власть, и уж конечно, не меньшую, чем Урус, который будет послушно исполнять тот, что ему велит сестра.

Не успело еще тело Хайду-хана остыть, а гроб увезти к месту упокоения, как разразилась междоусобица. И у Дувы были все основания созвать курултай для выборов нового хана.

Он предложил избрать второго сына Хайду - Чапара. Тот не снискал себе ни славы, ни уважения, а потому был Дуве особенно удобен.

И когда курултай собрался, Дува в достаточной мере успел подготовить большинство его участников.

О, Хутулун не забыть, как Дува и Чапар кричали на нее: "Что ты понимаешь в делах войны и улуса? Знай свою иглу, женщина, и не смей вмешиваться!"

Особенно сильно это звучало в устах Чапара, вот уж кому следовало помалкивать насчет военных подвигов и государственных свершений.

Но замысел Дувы увенчался успехом - Чапар был признан ханом вопреки завещанию Хайду, а Уруса отослали на границу.

Но Хутулун не собиралась смиряться. Она и с иглой в руках сможет поболе, чем Чапар с саблей.

После курултая они с Урусом обговорили дальнейшие действия. Отправляя Уруса оборонять Монголию от Юань, Дува не мог препятствовать тому увести свое войско. Иначе это выглядело бы прямым предательством. Так что Урус мог действовать, не подчиняясь приказом нынешнего великого хана, вернее, Дувы.

Сама Хутулун еще во время курултая добилась права возглавить священную стражу у гробницы Хайду. Тут ей не стали препятствовать. Должно быть, считали, что так она действительно устраниться от дел улуса. Глупцы. Она и впрямь собиралась чтить память отца, но это также давало возможности увести с собой сторонников и дожидаться подходящего момента.

Говорят, Дува так и не оправился от ран, и часто болеет. Не стоило дожидаться, пока старый мерзавец умрет своей смертью. Вероятно, Абтакул прав, - именно болезнь подтолкнет Дуву к действию. Пока он будет разбираться с Чапаром, подоспеет и Токме.

Главное, чтоб лазутчики, разосланные Абтакулом, успели вовремя.

Задумавшись, она не сразу слышит подозрительный шум. Прислушивается - не померещилось ли? Сомнений нет. На лагерь напали. Но не было слышно ни криков часовых. Ни сигнального рога, и собаки, те самые собаки, не подали голосов.

Неужели Абтакул ее предал? Как она могла забыть, кем он был когда-то и с какой целью пришел к Хайду?

Схватив меч, она выбегает наружу и видит трупы своих стражников. Стреляли несомненно сверху - со священной горы, куда не должна была ступать нога чужака. И только очень опытные лучники могли попасть с такого расстояния. Чагатайский улус как раз славится такими.

На окраине ставки разгорается пожар. Юрты подожжены горящими стрелами, но белую юрту все же поджигать не рискнули.

В отсвете пламене она видит, как с ворвавшимися в становище всадниками рубятся Абтакул и сыновья.

- Ко мне! - кричит Хутулун. - Ко мне!

Она не знает, кого зовет - родных, сторонников или призывает на себя врагов. Еще никто не сумел победить ее в рукопашной схватке и в битве на мечах.

Никто и не рискует. Стрелы теперь летят со всех сторон. На ней кольчуга, но тяжелая стрела, пущенная из большого лука, пробивает медную доску. Даже истыканная стрелами, Хутулун пытается добраться до надвигающихся всадников.

Не успевает.

Луна заливает белым светом горящую ставку. Последнее, что мысленным взором видит Хутулун - пещера, и гробница возле подземного озера, под грузом золотых и серебряных монет.

Он прибывает, когда все кончено. Ему трудно сидеть в седле, но он не мог позволить себе ехать в повозке. Ни один монгол такого не позволит.

Нукеры помогают ему спешиться и сесть на заботливо расстеленную кошму. Так он выслушивает доклад об уничтожении ставки.

Мертвы все. Даже псаря, который за отменную плату отравил собак, прикончили. Предавший один раз предаст и снова.

Дува, сын Борака, одобрительно кивает. Главное, что он услышал - серебряная рака оказалась пуста. Настоящая гробница Хайду находится где-то у другом месте. И теперь не у кого спросить - где именно.

Дува, кажется, не очень удивлен, и даже не очень огорчен. Наверняка вместе с могилой Хайду спрятана его казна. Это плохо. Зато теперь никто не скажет, что Дува осквернил священную землю.

Только выслушав все, в том числе рассказ о гибели гургана и его сыновей, Дува спрашивает:

- Щенки убиты, а где сука?

Перед ним бросают отрубленную голову - длинные волосы слиплись от крови, черты лица слишком хорошо знакомы.

- Хорошо, хорошо, - кивает Дува.

- Нехорошо, - возражает советник, знаток законов и обычаев. - Нельзя проливать кровь Чингиза. Следовало казнить бескровно.

- Это всего лишь баба.

- Все равно, и женщин казнят по обычаю. Даже презренную Огул-Гаймиш не зарубили, а как подобает, проволокли нагишом на суд, зашив руки в сыромятную кожу, а после завернули в кошму и утопили.