Наталья Резанова – Ослепительный зверь (страница 4)

По пути Катерине никто не встретился, только пришлось отступить на обочину, чтоб пропустить грузовик, приписанный к соседнему фермерскому хозяйству «Волчья поляна».

Усадьба Длиннопястых была построена в том месте, где высокий берег спускался к реке просторными террасами. Когда-то здесь тоже имелась пристань, у которой чалились грузовые баржи и прогулочные яхты. Но, когда богатству князей пришел конец, то есть еще до литературной эпохи, содержать пристань стало нецелесообразно, и ныне от нее не осталось и следа, зато у кромки воды тянулся весьма недурной пляж. Выше пролегала та самая дорога, по которой шла Катерина, за ней – деревня Медвежий Дол и собственно усадьба. А еще выше – сколько мог видеть глаз, снова тянулся лес.

На деревенской площади высилась известная фигура в кепке, указующая непосредственно на ворота усадьбы – правильной дорогой идете, товарищи! Нет, здесь определенно не сносили памятников.

Стены, окружавшие усадьбу, были таковы, что ими не погнушался бы и европейский замок. Они были выстроены в пору процветания князей, дабы вонючие мужики не оскорбляли видом своим господского взора. Катерина предполагала, что Марьяна Берг первоначально приехала сюда, чтобы осмотреть Медвежий Дол как оборонительное сооружение. Но этого, как мы знаем, не понадобилось. Не штурмовали эти мощные стены ни контрики, ни восставшие крестьяне – они как были декоративными, так и остались. А сражения происходили на воде.

Когда-то здесь был разбит сад на английский манер, с гротами, беседками и прочими забавами. От них тоже почти ничего не осталось, разве что неизвестного предназначения холм и торчащий среди аллей то ли менгир, то ли дольмен – плод исторических увлечений одного из трудившихся здесь архитекторов. Старый сад был почти полностью вырублен, позже кустарники и цветы были заново высажены Дмитрием Медвежим. При Флоре они одичали, нынче же дирекция музея постаралась привести их в соответствие с посадками Медвежего.

Обогнув лужайку с «венериными башмачками», изначально вывезенными писателем из путешествия на Урал, и пройдя между грядками шлемника, еще не начавшего зацветать, Катерина подошла к огромной березе, которая определенно была старше нынешнего сада и никак с ним не сочеталась. Во время реконструкции поместья ландшафтный дизайнер совокупно со своей бригадой активно порывались ее срубить. Но Катерина встала накрепко – береза осталась от прежнего княжеского сада и представляет собою историческую ценность. Возражений, что березы столько не живут, это не дубы и не вязы, она слушать не желала, и дизайнер вынужден был отступить.

Она уперлась ладонью в ствол, на котором по шелковистой древесине шли наросты, рассеянные в замысловатом порядке, и произнесла единственное слово.

– Идемевзь.

А потом, развернувшись, побрела к дому.

Костров вовсе не думал вводить в заблуждение министерство культуры, утверждая, что хочет привлечь зарубежных спонсоров. Ну, может быть, несколько преувеличивал.

Предполагаемый спонсор был у него всего один. Зато вполне солидный. Пусть он не являлся представителем крупной международной фирмы, производящей, скажем, автомобили или что-нибудь приятно хайтековское – такие бы не помешали, но они почему-то не жаждали, чтоб провинциальный русский музей рекламировал их бренд. Но и ходоком от желтых изданий, падких на скандалы, кои в изобилии рождает земля русская, доктор Шаверни тоже не был. Доктором он был от философии и выпустил несколько книг, посвященных русской культуре, а также являлся автором полутора десятков статей в серьезных научных журналах, через которые Костров на него и вышел.

Костров не особо ждал, что Шаверни откликнется на его письмо, однако тот ответил. Отчасти его интерес к России и русской культуре объяснялся тем, что в жилах доктора, чья полная фамилия была Шаверни-Пяст, текла славянская кровь (возможно и литовская. Но кто там, на Западе, видит разницу?). Но главная причина была в том, что Шаверни был учеником покойного профессора Блэза, главы одной из самых уважаемых во Франции школ славистики. Блэз в двадцатые – начале тридцатых годов прошлого века жил в Стране Советов и неоднократно приезжал в Итиль-город, ибо считал, что именно Поволжье, а не столичные города, и не Урал и Сибирь, являющиеся, по сути дела, если не по форме, иными странами, представляет собой средоточие русской духовности. Эта увлеченность не помешала ему заметить некоторые происходящие в социалистическом государстве изменения, быть может, раньше, чем их заметили сами граждане государства, и благополучно переместиться со Святой Руси обратно в belle France. Там на собранном материале он создал несколько титанических трудов и вскормил плеяду славистов, ставших, помимо прочего, наставниками советских диссидентов и эмигрантов третьей волны. По этой причине долгое время имя профессора Блэза, ничего против Советской России не предпринимавшего, предпочитали не упоминать, а когда причина исчезла, попросту забыли. Но по прошествии пары десятилетий оказалось, что из визитов в здешние края более заметных зарубежных деятелей культуры – от Льюиса Кэрролла до Теодора Драйзера – историки, краеведы и литераторы выжали все без остатка. Начали скрести по сусекам, и тут из сумрачных глубин торжественно выплыл профессор Блэз. Его подняли на щит, как едва ли не единственного иностранца, постигшего русскую душу. Решено было переиздать его труды – но у тех были правообладатели. Начали собирать воспоминания о нем, однако из местных жителей, общавшихся с профессором, никого в живых не осталось. Надобно было обращаться к ученикам – а все они жили за пределами России. Все это требовало переписки, благо в наше время дело оно нехитрое.

Итак, профессор Шаверни проявил интерес к мероприятиям, посвященным памяти его учителя. Взаимный интерес Кострова был бы чисто академическим, если б он не выяснил, что Шаверни живет не на доходы со своих научных трудов, что нынче затруднительно на любых широтах. Но Шаверни был не только ученым, но и деловым человеком. Он владел небольшой фармацевтической компанией и, вдобавок, виноградниками в долине Луары, и производимое там вино «шато дю Шаверни» поступало на европейский рынок, хотя неизвестно, имелось ли там какое-либо шато.

Стало быть, Шаверни откликнулся на письмо Кострова весьма живо – и даже изъявил желание приехать лично – взглянуть на экспозицию, посвященную профессору Блэзу, и на любимые его учителем края. Традиционных для французов проблем с языком для него не существовало. Шаверни, уподобляясь Блэзу, свободно говорил по-русски. Притом что французская скупость столь же легендарна, как русское раздолбайство, все же, судя по заочному общению, имелся шанс раскрутить доктора Шаверни хотя бы на оплату изданий, куда должны были войти и его статьи.

Когда доктор Шаверни предложил появиться воочию, это было принято со всем радушием. Большинство иностранцев добиралось сюда с пересадкой – самолетом до Москвы, а оттуда уж поездом. Но Шаверни летел напрямик, чартерным рейсом. Впрочем, в Москве он наверняка уже бывал, и все положенные достопримечательности осмотрел. Поскольку доктор оплачивал перелет, Костров сделал широкий жест и из скудных музейных средств забронировал номер в гостинице. Был бы это соотечественник, пригласил бы пожить у себя, но иностранец такое приглашение может истолковать превратно.

Местный аэропорт Неклюдово имел перед столичными то преимущество, что добраться от него до центра можно было относительно быстро и без проблем – в автобусах и маршрутках недостатка не было. Но, разумеется, именитого гостя сажать в автобус не подобало, Костров должен был лично его встретить.

У директора не было собственной машины, хотя, казалось бы, куда в наше время без нее. Но он не испытывал в машине особой нужды, а если возникала необходимость, хватало и казенной. Для музея он приобрел «жатву», подержанную, но не то чтоб старую, руководствуясь в выборе не столько патриотизмом, сколько ценой.

Водитель Семен был армейский пенсионер, то есть достиг средних лет. Он был изрядных физических кондиций, молчалив и невозмутим. Почти. Вывести из себя его могли только итоги очередного чемпионата по футболу. Той зарплаты, которую платил ему музей, на жизнь, а тем более, на прокорм семьи не хватило бы, но она служила лишь добавкой к армейской пенсии. Так что Сеня на жизнь не жаловался. Он вообще не жаловался.

День был прохладный, но ясный. И Сеня справедливо опасался, что они застрянут при выезде из города – в хорошую погоду все норовят ломануться на волю, как будто уже и не работает никто. Беспокоились напрасно, доехали раньше положенного, пришлось ждать. Семен включил «Футбол FM» – единственный канал, который он слушал. По мнению Кострова, по нынешним временам на такое был способен только мазохист, но он дружески относился к водителю и мнения своего не высказывал.

Директор вышел размять ноги.

Трудно было найти более прозаичное место, чем Неклюдово. И уж вовсе оно не напоминало международный аэропорт. Больше – площадь в каком-нибудь райцентре. Пыльный битый асфальт, скопление автобусов, облезлые типовые здания – включая коробку самого аэропорта. Провинция, воплощенная провинция.