Наталья Резанова – Ослепительный зверь (страница 3)
В квартире было три комнаты, а если считать и лоджию, более просторную, чем это бывает в современных домах, то и все четыре. Кажется, единственное изменение, которое постигло ее за последние сто лет, касалось центрального отопления. Когда его провели, то служившая для обогрева печь была замурована, а выступы в стене, напоминавшие о её существовании, прикрыли книжными стеллажами. Книги вообще господствовали в квартире – типическом профессорском обиталище минувших времен. Большая часть книжного собрания приобреталась предшественниками директора и числилась собственностью музея – равно как и мебель: тяжелая, массивная, красного дерева, мореного дуба. На полу – стершиеся почти до основы турецкие ковры времен чуть ли не очаковских. Кровати не было, ее заменял кожаный диван формата «китайская пытка». Отсутствие телевизора вряд ли кого в наше время удивило бы, приличные люди зомбоящик не смотрят, но здесь не имелось также и компьютера. Директор не пренебрегал современными технологиями, стационарный комп был у него на работе, а дома Костров обходился смартфоном.
Пожалуй, все здесь оставалось в том виде, в каком пребывало при достопочтенном последнем директоре советских времен, профессоре Костромине. Последующие мимолетные начальники не задержались в апартаментах достаточно, чтоб оставить следы своего пребывания. Костров жил здесь долго и мог бы сделать перестановки по собственному вкусу – но не стал. Его устраивало абсолютно все. Единственное, что он позволил себе сделать – перенес один из столов на лоджию, где и раньше стояли плетеные кресла. Здесь он работал, когда позволяла погода, иногда обедал, а в особо жаркое время года и ночевал, вытащив из чулана допотопную брезентовую раскладушку. Прочее пребывало, как при покойном Костромине. Правда, портретов профессора или хотя бы захудалой фотографии в квартире не обнаружилось. Но это не было следствием неблагодарности нынешнего директора к предшественнику. Никто из директоров, управлявших литературно-краеведческим музеем со времен основания, не имел привычки оставлять свои изображения. Зеркало, хранившее память об их череде, в квартире имелось – старинное, добротное, венецианского стекла, почти в человеческий рост, с рамой, более подходившей картинам, хранившимся в музее. Оно встречало входящего в длинном и темном коридоре.
Повесив плащ на вешалку (оленьи рога, служившие основой, повергли бы в истерику защитников природы), Костров встретился взглядом с человеком средних лет, в приличном темном костюме. Ревнители здорового образа жизни с одобрением отметили бы его худощавость и осудили бы некоторую сутулость. У него были впалые щеки, прямой нос, узкие губы, карие глаза и волосы того неопределенного серо-русого цвета, который встречается у каждого третьего аборигена и в зимнюю пору кажется почти каштановым, летом же выгорает до оттенка некрашеного льна.
– Что ж, – сказал директор Костров своему отражению. – Нужно все тщательно проверить. Прямой уверенности нет, но вероятность допустима.
Катерина Сасагонова обитала при усадьбе, городской квартиры не имела и от своего района до министерства добиралась общественным транспортом – это было дешевле, чем тратить казенный бензин. Правда, давиться в пригородных электричках ей не приходилось по той простой причине, что в лесной район, где находилась усадьба, рельсы так и не протянули. По счастью, суда на подводных крыльях, исчезнувшие было из транспортного обихода, в последнее десятилетие снова стали ходить – на них получалось добираться удобнее, да и быстрее, чем на рейсовых автобусах. Поэтому Катерина, покинув министерство, села в маршрутку и через пару остановок высадилась у речного порта. Бросив мимолетный и вполне дружелюбный взгляд на монумент Красным матросам, возвышавшийся напротив входа, направилась к кассе. Привычно прикинула, не купить ли проездной, и столь же привычно подсчитала, что никакой экономии не получится. Через четверть часа она погрузилась в параплан, расположилась у окна, хотя ничего нового для себя не увидела бы, и стала смотреть, как исчезает из вида набережная с памятником матросам Речной военной флотилии, явившей последний отблеск славы речных разбойников, примерно пятьсот лет бороздивших набежавшую волну. Чем хороши эти края – здесь не любят сносить памятники. И памятник Марьяне Берг в райцентре, прежде носившем ее имя, не снесли – его просто никогда не было. Сначала все как-то не до того было, потом забыли. А потом старались не вспоминать.
Но Катерина, по причине работы в музее, имела некоторое понятие о легендарной комиссарше, а также о том, что касалось ее пребывания в Поволжье. Добраться до документов, связанных с началом и концом жизни Марьяны Берг, не представлялось возможным, и оставалось довольствоваться легендами.
Девичья фамилия Марьяны оставалась неизвестной, но уверяли, будто была она уездной барышней, проживавшей близ Мариуполя и увлеченной поэзией. Девичья любовь к поэзии до хорошего, как правило, не доводит, и данный случай не стал исключением. Чувства к поэзии, как водится, были перенесены на поэта – подающего надежды акмеиста, сменившего свое слишком уж местечковое прозвание на звучный псевдоним Юлий Берг. Они поженились, и первый свой сборник тиражом в 200 экземпляров, оказавшийся и последним, Берг посвятил жене. Увы, славы поэту и его музе это не принесло, во всяком случае литературной. Через неделю после выхода книги Берг, поселившийся с Марьяной на хуторе, принадлежавшем ее родителям, поехал в город, чтобы привести тираж. На обратном пути его схватила одна из орудовавших в тех местах банд. Псевдоним не ввел гайдамаков в заблуждение – национальность Берга была написана на лице. Акмеиста пытали, а затем заживо сожгли вместе с его книгами. Поскольку провинциальные журналы, где ранее печатался Берг, не сохранились, ни одна его строка до нашего времени не дошла.
Марьяна, казалось, потеряла рассудок от горя и вскоре исчезла. Близкие считали, что она утопилась. И, вероятно, никто из жителей этого южного края не слышал имени комиссара Речной военной флотилии Марьяны Берг.
С какой стати ее занесло так далеко на север, Катерина была не в курсе. Может, разыскивала убийц своего мужа, а может, просто партия сказала «надо». Но зато, работая с архивами Медвежьего Дола, Катерина выяснила причину, по которой Марьяна взяла под защиту обитателей усадьбы. Дело в том, что паспортная фамилия покойного Берга была Зинзивер, и с определенной долей вероятности он приходился литератору Дмитрию Медвежему единокровным братом.
После того как бои в этом регионе прекратились, Марьяна Берг покинула Поволжье и никогда более не возвращалась. Десять лет спустя она сгинула то ли на Памире, то ли на Тянь-Шане. Почему-то в инстанциях решили, что товарищ Берг, столь хорошо зарекомендовавшая себя на воде, не хуже будет действовать в горах. Или фамилия сыграла свою роль? Так или иначе, погибла она ранее тех лет, когда упоминать некоторых героев Гражданской стало опасно, и пресловутая охранная грамота сохранялась в доме на почетном месте, покуда в доме не стала хозяйкою Флора, поспешившая убрать проклятую бумажонку с глаз долой. Однако та сохранилась в архиве дома-музея, равно как и несколько писем Марьяны к «племяннику Никитушке», в основном заполненные рисунками, изображавшими всяческие военные корабли. Возможно, именно эти письма определили литературные склонности будущего мариниста. Писала ли Марьяна, помимо малолетнего Никиты, его отцу? Таких писем Катерина не обнаружила. Флора ненавидела все, связанное с комиссарами, но уж если бы взялась за ликвидацию, уничтожила бы и письма к Никите. Катерина склонялась к мысли, что, если письма и были, их уничтожил сам Дмитрий Медвежий, просто из предосторожности. В конце 30-х вовсю жгли личную переписку. Да и с чего считать, будто эти письма существовали?
Предаваясь подобным размышлениям и озирая волжские просторы, Катерина часа через три добралась до Великой Сини – на автобусе путь занял бы вдвое больше времени.
На причале поблескивал под солнцем флюгер с силуэтом медведя. Туристы считали это данью моде на «новый патриотизм» и были неправы. Медведь был изображен на гербе князей Длиннопястых, а Великая Синь, как сказано, исходно принадлежала им.
Народу на стоянке сошло немало – как туристов, так и местных жителей, мотавшихся в город на работу или за покупками. Поэтому никто особо не таращился на женщину в костюме, который, вероятно, в регионе реки Твид назвали бы охотничьим, в шнурованных ботинках и с браслетом из круглых стеклянных бусин, на которых выгравированы названия восьми буддийских добродетелей.
До Медвежьего Дола был примерно час пешего пути. Можно было подождать местный автобус, ходивший, впрочем, нерегулярно, или поймать попутку. Будь дело зимой, Катерина так бы и сделала, но теперь дороги оттаяли, и чем торчать на обочине, проще было дотопать на своих двоих. Дорогу окружал лес, в былинные времена считавшийся непроходимым. Во времена последующие по нему прошлись порубщики, а в приближенные к современности, когда многие заводы и фабрики, нуждающиеся в древесине, встали, леса снова приобрели изначальный вид.