Наталья Резанова – Млечный Путь № 4 2020 (страница 42)

Автор фиксирует разные типы педерастов - мужчин и женщин. "Вот, например, живет в нашей зоне всесоюзно знаменитая Любка, "дама" (на самом деле пассивный мужчина. - М.К.) весьма совестная (по "петушиным" меркам, конечно), очень строго блюдущая кодекс староуголовной морали. Она громогласно обличает тайных "петухов" (другое прозвище пассивных педерастов. - М.К.), призывая их сбросить маску, а главное - не ходить по "кумовским" кабинетам. О себе "она" заявляет: "Я воровская пидараска"..." Далее Кузнецов разбирает биографию этой "дамы", которая сидит уже лет тридцать - последний "четвертак" (25 лет) схлопотала за убийство начальника режима, который "застрелил "ее" супруга и погиб от Любкиного топора. "Ей", конечно, пришили "политический террор"".

... Во Владимирской тюрьме умер некий Альберт (какое-то время он оказался соседом Кузнецова по камере), тоже, по собственному признанию, "петух". "Судьба Альберта в некотором роде не типична - не тем, что с ним (Альбертом) случилось, а тем, как он воспринял случившееся". А случилось с ним вот что. В первый раз его задержали по ошибке, и по ошибке же он попал в лагерь, где "к нему несколько раз подкатывался "петушатник" (он же активный педераст. - М.К.) - все обнять норовил... И однажды Альберт прямым в челюсть послал его на землю. Через некоторое время (оставался 341 день до свободы) в рабочей зоне Альберта, ударив по затылку чем-то тяжело-мягким, оглушили, связали и изнасиловали двое". Но Альберт оказался человеком, которому "нагадили в душу, и он помешался на том, что, пока не разыщет мерзавца и не убьет его, он не может считаться человеком". А вообще Альберт имел несколько сроков - уже по статье политической.

Последнее и об Альберте, и об авторе в связи с этим "маньяком". Кузнецов: "... даже непродолжительное (неполных два месяца) общение с Альбертом оказало на автора большое влияние, основной смысл которого можно передать так: есть люди, чья доля тяжелей твоей тысячекратно, и они не стонут"". Кузнецов перед прощанием уговаривал Альберта плюнуть на все: "Ведь только за проволокой это (изнасилование. - М.К.) такой уж позор, а на воле... Да ты так никогда и не освободишься! Автору и сейчас тяжело, едва он вспомнит взгляд, которым отбросил его от себя Альберт".

Тут, как и в других местах книги, Кузнецов нешуточно самокритичен. Сам он говорит об этом так: "Когда мне душно и совсем уж невтерпеж, нет лучше средства, чем скорчить в зеркало гримасу и показать себе язык. Когда бы не ирония, разве вынести, не впав в цинизм, всемирный кавардак, когда б не юмор, разве ужиться с глупостью людской... и со своею тоже?"

Есть и другие красочные персонажи, точнее, оригиналы на общем непроглядном фоне лагерного контингента. В главе "Велик ли лагерный пятачок" выведен туберкулезник Волобуев, пославший по наивности жалобу в Президиум Верховного Совета СССР, с требованием немедленно освободить его. Кузнецов переписал в книгу текст его заявления, меланхолически заметив, что ходатайство Волобуева о помиловании вряд ли дошло до адресата, и вскоре бедняга умер от туберкулеза. Дело происходило в феврале-марте 1977 года, то есть при "добром" Брежневе.

Ужасно описание лагерной больнички: "Дом с привидениями..." Особенно впечатляет палата для умирающих - "полутемная комнатушка, где на клеенчатых койках бесстыдно - внестыдно - метастыдно желтеют полускелеты, словно выползшие из груды трупов с какой-нибудь фотографии военных времен. С той разницей, что фототрупы не смердят. "А почему они голые?" - спрашиваю санитара. Оказывается, чтобы не менять им белье. Зато, говорит, мы им жарче печь топим". И еще: "Приличный-то врач бежит отсюда при первой же возможности". А вот слово "печь" порождает тяжелые ассоциации, особенно в связке с "фотографиями военных времен". (Не знаю, входило ли это в замысел автора.)

Что касается главы "Кандаламша", то она выглядит как вставная новелла в романе о лагерных вертухаях. Она превосходна и по сути, и по форме. В ней, в частности, приведена лагерная частушка, довольно непристойная, но остроумная. Вот один из ее куплетов: "Нас четыре, нас четыре,/ Нас четыре на подбор:/ Аферистка, чифиристка,/ Ковырялка и кобел!" (Последние два прозвища означают соответственно пассивную и активную лесбиянок.) И поет похабную частушку женщина!

Как известно, в итоге Кузнецова поменяли на главу подпольной (при Пиночете) компартии Чили Луиса Корвалана, которому автор тоже посвящает "пару теплых слов". Кто-то из лагерников обращает внимание на фото Корвалана в страшном чилийском концлагере (в советской газете, должно быть): и приемник-то он имел, и посылки из СССР получал, а сам, черт возьми, с волосами и в вольных тряпках. Одним словом, "меняю здешнюю гуманность на чилийскую жестокость".

В другой газете было сообщение об операции "Энтеббе". Как зэки его приняли! "Да будь там сказано, что нас всех освобождают, мы не были бы счастливей в те минуты. <...> потому я целиком приемлю Энтеббе: когда наглый насильник получает по морде, мы в восторге..."

И в таком же восторге Кузнецов был от французского экзистенциализма (он и мне по сю пору близок). Цитирую:

"Человеку позарез нужна истинная философия, и не только для удовлетворения банальнейшей потребности к постижению, но и для того, чтобы философский плащ хоть отчасти смягчал грубые пинки не философствующей жизни. Человек - вот что меня всегда интересовало. Как ему быть среди людей, с людьми, с собой?

Еще ничего толком не зная об экзистенциализме, но, прослышав о его роли во французском сопротивлении, я понял, что это чудо, о котором только может мечтать основатель любого философского течения: философия как руководство к действию! Не политическая доктрина, а именно философия".

После "Мордовского марафона" помещено несколько очерков, первый из которых называется "Хэппи энд". Понятно, о чем в нем идет речь. Но, как известно, дьявол сидит в деталях. Две детали я поэтому приведу. Кузнецов, еще не зная, что его освобождают (не досидел "каких-нибудь" шесть лет), дает себе волю последний раз поиздеваться над Советами и теми, кто принимал их "советы" насчет мучительств. (Мне вспоминается повесть "Ночной дозор" ленинградского автора Михаила Кураева и начало моей рецензии на эту повесть: "Слово получил палач".)

Эпизод первый - утро 25 апреля 1979 года. В камеру входят два надзирателя, а за ними - "кэгэбистский подполковник Романов (бывший Ленинград - прямо житница Романовых. - М.К.) и Тюрин - капитан той же фирмы, ну, и другие мужчины в погонах и без". Романов "схватил "Сельское хозяйство" - с фотографий мудро-печально таращится могучая корова из статьи об американском животноводстве.

"- Ай да корова! - прицокивает из-за плеча начальника пройдоха Тюрин. - Ярославская, небось?

- Ну, уж, - смеюсь как можно беззаботней, прикидывая, какого черта они приперлись. - Это же американская. Ужели сразу не видать? У нее даже и морда раз в пять умней колхозной - про бюст я уж молчу..."

Эпизод второй: утром 26.апреля Кузнецова везут в лефортовскую тюрьму КГБ, сажают (временно) в камеру, а на следующий день - тоже в камере - ему зачитывают Указ Президиума Верховного Совета СССР о лишении государственного преступника имярек советского гражданства и что он должен покинуть пределы СССР в течение двух часов.

"- В какую страну я еду? Сегодня... Надеюсь, не в Китай-Вьетнам?

- А куда бы вы хотели?

- А то вы не знаете? Но для начала я согласен в любую, где вас нет, какие вы бы ни были - русоволосые или косоглазые..."

В аэропорт его привезли в 11 часов, то есть с большим опозданием против срока, предусмотренного Указом. Кузнецов издевается, а те молчат. "А что же им делать? Признаться, что без лжи не шагу? Во лжи зачаты, рождены, ложью питаются, ее вдыхают и не выдыхают. Когда бы какой-нибудь неслыханной благодатью этой несчастной стране дарован был всего один день без слова лжи - какой бы учинился грохот и как бы затрещало все по швам и, может, рухнуло..."

А в последнем очерке - "Персонаж в роли автора, или Серые начинают и выигрывают" - Кузнецов комментирует предсказание Троцкого, когда тот был еще в силе, будто в грядущем обществе средний человек будет Аристотелем или Гете, и характеризует массовидного человека, объясняя, что он не меньшая угроза миру, чем ядерная катастрофа и экологический кризис. Автор считает даже (и я с ним вполне солидарен), что "угроза массовидного человека первичней. В том числе и потому, что - хотя и неявно - как раз в его руках ядерное оружие (во всяком случае, в руках советских вождей - наиболее характерных носителей психологии наихудшей разновидности среднего человека, той, чья ВНЕнравственность ("ВНЕ" выделено Кузнецовым. - М.К) и агрессивность граничат с психологией уголовника)". Прошло двадцать лет с тех пор, как автор написал эти строки; в отличие от Троцкого он оказался пророком без иронических кавычек. Уже давно нет советских вождей, но квазисоветский Путин, будучи грамотным и вроде бы разумным человеком, представляется еще худшей разновидностью - он перенял приемчики Сталина и его "социально близких", хотя и в меньшем масштабе, зато более гласно-цинично. Остается лишь надеяться, что Ясперс (немецкий философ - экзистенциалист и антифашист) окажется прав, утверждая, что "человек всегда может больше и иное, чем кто бы то ни было мог от него ожидать". Да, и сегодня есть такие люди, но их подавляющее меньшинство. Один из них - сам Кузнецов.