Наталья Резанова – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15) (страница 19)

– Нет! – вскричал Дидро, не обращая уже внимания на то, как в груди колотится и грозит вырваться наружу сердце. – Не может быть такого мира ни в какой суперпозиции! Он погибнет, потому что все перебьют друг друга!

– Ха! – Мельяр посмотрел на Дидро с сожалением. – Вы ошибаетесь. Во-первых, в суперпозиции такие миры есть. Их много, столько же, сколько миров, спасенных Христом. Во-вторых, ненависть – не меньший источник прогресса, чем любовь, это говорю вам я. Я живу… жил в таком мире. Я – тот же Дорнье, тот же Понсель, но в моей части суперпозиции электрон где-то когда-то полетел в другом направлении… фигурально выражаясь, конечно. Люди убивали друг друга во все времена. Можно подумать, что после Христа в вашем мире стали убивать меньше. Ха! В моем мире Христос – да, его тоже звали Христом – сказал: «Люди, убивайте во имя Господа и очистите землю от скверны. Если изменила жена – убей ее. Если предал друг – убей. Оставшиеся спасутся и войдут в царство Божие».

– Ужасно… – пробормотал Дидро, приложив ладонь к груди.

– Напротив! – голос Мельяра гремел так, что было наверняка слышно в кухне, но у Дорнье с Марго шла своя беседа. – В шестом веке после рождества Христова на земле наступила спокойная жизнь. Да, убивали, но система пришла в равновесие. Убивали столько, сколько нужно для сохранения и развития популяции. Зло? Конечно. С вашей точки зрения. С моей – зло, когда прощаешь подлость и оставляешь подлеца жить.

– Хаос…

– Никакого хаоса! А впрочем… Просто примите во внимание: я – тот же Дорнье. И поскольку мы все – бесконечное, по сути, число – существовали в суперпозиции, то и память у нас общая. И все так бы и продолжалось, но в конце двадцатого века Элицур и Вайдман придумали мысленный эксперимент, позволяющий увидеть невидимое. Зафиксировать другой вариант суперпозиции миров. Да и это ладно. Но Квят с командой сумели такой эксперимент поставить, а я… то есть Дорнье… то есть я… довели надежность эксперимента почти до ста процентов. И все. Суперпозиция распалась. В физике это называется декогеренцией и много раз наблюдалось на группах элементарных частиц. Но никто никогда не присутствовал при декогеренции целых миров, пребывавших в суперпозиции многие миллионы лет. Может, миллиарды – с самого Большого взрыва.

Мельяр говорил все тише и медленнее, будто засыпал и пытался сохранить ясность сознания, но удавалось это ему с трудом. Дидро физически ощущал, как Мельяр искал слова, будто камни ворочал в поисках нужного. Как он мог прийти из другого мира? Дидро не понимал этого, он вообще мало что понял из слов Мельяра. Эксперимент Дорнье что-то разрушил, и потому… Что? Убийство в пещере произошло полвека назад, когда Дорнье и не думал о своем эксперименте.

– Эй, – сказал Дидро, – вы заснули по своему обыкновению? Говорите!

– Да, я… – встрепенулся Мельяр, но взгляд его был по-прежнему устремлен в себя, а речь не отличалась четкостью. – Я говорю, да… Суперпозиция распалась… Миллиарды вероятных миров… миллиарды… что я говорю? Скорее всего, миров в суперпозиции было бесконечно много… Неважно. Все миры теперь существуют сами по себе. Это и есть декогеренция. Так получилось, и обратного хода нет. Вы должны понимать, комиссар: джинна в бутылку не загонишь. Разбитая чашка не станет целой.

Дидро помотал головой. Что-то ему не нравилось – то ли в комнате, то ли в квартире, то ли в городе, то ли в мире… Что?

– Христос, – сказал он. – Как возможно, чтобы…

– Ах, это… В суперпозиции миров существуют все варианты. Электрон в одну сторону… и в другую… В одном варианте рождается Иисус-Спаситель, в другом… Тоже вроде Спаситель, но спасает не так, не тех…

– И вы из той реальности, где Христос…

– Ну, конечно!

– А как… почему… ну, и «как» тоже… вы оказались здесь?

– Вот! Вы стали задавать правильные вопросы, комиссар.

Мельяр распластал руки по подлокотникам кресла и стал похож на мотылька, распятого энтомологом.

– Декогеренция, комиссар, не мгновенный процесс. Продолжительность зависит от числа членов суперпозиции, а оно огромно… Я только помню… у нас ведь общая память… во всяком случае, пока… Если декогерирует суперпозиция из нескольких частиц, то время очень невелико, микросекунды. А когда Вселенная…

– Пожалуйста! – взмолился Дидро. – Как, черт возьми, вы сюда попали?

– Я ж говорю… Пока процесс декогеренции не завершился, возможны склейки и перемещения. Не разных объектов, конечно, а одного и того же. Вот я…

– А пещера! – настаивал Дидро. – Это было полвека назад! Какая, к черту, деко…

Мельяр уставился на комиссара жутким, как тому показалось, пронизывающим неприятным взглядом.

– А это принцип неопределенности! Когда миры разделяются, невозможно одновременно знать точную энергию объекта и его время жизни.

– Убийство в пещере – тоже результат деко… этой вашей…

– Не результат. Скорее начало процесса. Переходы размыты во времени, вот и…

– Вы можете говорить нормально? – взъелся Дидро. – Кто кого как и почему убил в пещере?

– Я. Себя. Камнем. Потому, черт возьми, что убийство для меня – не зло, как в вашем нелепом мире, а благо, как в моем. Мотив? Уверяю вас – это прекрасный мотив, но вам его не понять. Хотите признание? Явку с повинной, как это у вас говорят. Я уже сто раз… Ладно. Дорнье в вашем мире звался Понсель и тоже занимался физикой, он был на последнем курсе Сорбонны. Проживи еще полвека, он бы и устроил декогеренцию миров своим экспериментом по квантовой магии.

Похоже, жизненная энергия накатывала на Мельяра волнами: от его апатии опять не осталось и следа, он возвышался над Дидро, он воздевал руки к потолку, он не кричал, но каждое его слово звучало, будто удар вбиваемого в мозг гвоздя. Дидро прикрыл лицо ладонями, но удары слов ощущал, как оплеухи.

– Память у нас общая, комиссар. Пока общая. Пока не завершился процесс декогеренции. Оказавшись в вашей реальности, да еще на полвека раньше времени эксперимента, я понял, что Понсель сделает то, что сделал Дорнье… Мог я его не убить, черт возьми? Не мог!

– Но Дорнье сказал… вспомнил, что он…

– У нас общая память! Конечно, он помнит все, что помню я, а я – все, что помнит он, и, если быть точным, мы оба убили Понселя, а потом по очереди провели в пещере две недели, то он, то я…

– Вы думали, что, если убьете Понселя…

– Себя!

– Понселя, – упрямо повторил Дидро, – то некому будет проводить эксперимент?

– Чушь! Что значит – некому? Дорнье уже провел…

– Зачем вы убили? Мотив!

– Комиссар! Я обязан был убить, это моя миссия. Я – из мира Церкви Христовой, я убийца, это мое призвание, это призвание всех лучших людей. Только убийства позволили человечеству развиваться! Иначе – застой. Уфф… я уже говорил это. Начал повторяться. Плохо.

«Он рехнулся!» Дидро не воспринимал больше ни слова, сказанного, выкрикнутого, прошептанного Мельяром. Каждое слово трансформировалось в одно и то же: «Он рехнулся!»

Мельяр – убийца. Не жестокий, не отвратительный, не маньяк. Он вовсе не рехнулся. То есть, рехнулся, конечно, по меркам нашего социума, но пришел из мира, где убийство – средство выживания, где убить – легко.

Будто в замедленной съемке, Дидро увидел, как приближается к его лицу кулак. Огромный, жесткий, стальной. Медленно и неотвратимо.

«Христос сказал, – подумал Дидро. – Не мир я принес вам, но меч!»

Значит, там: «Не меч я принес вам, но мир!»

И его не поняли. Как и здесь.

Дидро наклонил голову, увидел перед собой живот Мельяра, успел подумать «Куда мне с моим инфарктом против прирожденного убийцы?», успел даже удивиться тому, как медленно течет время, а потом влепился лбом в мягкое податливое тело и услышал вопль, который из-за растянутого времени был подобен низкому вою умирающего животного. Из глубины естества Дидро поднялась и заполонила весь мир боль, только боль, и ничего, кроме боли.

Вообще ничего. Боль исчезла тоже. И мир вокруг…

Мир вернулся. А боль – нет. Еще не открыв глаза, Дидро подумал, что давно не чувствовал такой легкости. Ему казалось, что он парит высоко над землей, хотя спиной ощущал упругость постели, головой – высокую подушку, а ладонями – приятную прохладу свежей простыни. «Я в больнице, – подумал он. – Где еще мне быть? Не на том же свете».

Кто-то чихнул, и Дидро открыл, наконец, глаза. Ожидал увидеть белый потолок и стоящую рядом с кроватью капельницу, но вместо этого встретил взгляд Марго, склонившейся над ним и протянувшей к его голове руку – то ли, чтобы пригладить волосы, то ли, чтобы просто коснуться щеки.

– Я ему все-таки врезал? – произнес Дидро, вспомнив последние секунды перед потерей сознания и ощутив удовлетворение, какого тоже давно не испытывал.

– Кому? – спросил мужской голос, и рядом с лицом Марго появилось лицо Дорнье: как двойной портрет на белом фоне.

– А! – сказал комиссар. – И вы здесь. Мельяр… его…

Он хотел спросить, надежно ли упрятан убийца, но замолчал, встретив недоуменные взгляды Марго и Дорнье.

– У тебя случился сердечный приступ, – сказала Марго, все-таки пригладив на макушке Дидро остатки волос. – Тебе сделали срочное шунтирование, все прошло хорошо, доктор Моррис сказал, что послезавтра тебя выпишут.

– А Мельяр? – не упускал своей мысли Дидро.

– Знакомое имя, – задумчиво произнес Дорнье.

– Еще бы… – пробормотал Дидро. – Это же вы сами… в каком-то смысле.