Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 40)
Вспоминая годы юности, старшая дочь Л. Н. Толстого Татьяна признавалась, что внезапно ее стал страстно интересовать вопрос о характере отношений между мужчиной и женщиной. Она не знала человека, который мог бы дать ей столь необходимые ответы. Татьяна отчетливо понимала, что с родителями о подобном не принято было разговаривать. В своих мучительных размышлениях она упиралась «в непроходимую стену». Девушка не понимала, что делать с нахлынувшими на нее новыми ощущениями. «Иногда набегала на меня какая-то неопределенная тревога… Хотелось новых ощущений… Грезилась мужская любовь… И я не совсем понимала, отталкивала ли она меня или привлекала… Вставало нечистое любопытство», – вспоминала Татьяна[977]. При этом родители пресекали любое проявление интереса дочери к мужчинам. Ее письма, дневники нередко перечитывались матерью и отцом, которые были убеждены, что необходимо контролировать не только поведение, но и образ мыслей своих детей. Татьяна Толстая признавалась, что ей было очень стыдно, когда отец прочитал ее послание к подруге, в котором она живо интересовалась офицерами. Лев Николаевич не только вмешался в чужую переписку, сделал строгое замечание дочери, но и заставил ее раскаяться и пообещать впредь не заниматься подобными вещами[978].
Впервые феномен женской истерии стал изучаться на Западе в рамках психоаналитической теории (Ж. Шарко, З. Фрейд). «Случай Доры» З. Фрейда наделал немало шума в научном сообществе. Известные психоаналитики и философы (Х. Дойч, Ч. Бернхеймер, С. де Бовуар) объясняли частые психозы девушек в период полового созревания прежде всего тем, что они чувствовали себя беззащитными «перед непонятным и неотвратимым будущим, обрекающим их на невообразимые страдания»[979]. О женской истерии писал классик современной философии М. Фуко. Он полагал, что «истеризация женщины нашла точку закрепления»[980] в буржуазный век. Впервые на себе испытали данный феномен, по мнению Фуко, представительницы высшего света, так как они продолжали воплощать в себе «праздность», кокетство, флирт, в то время как новая этика «канонической семьи» определяла им обязанность самоотверженных и высоконравственных родительниц.
Зажатость рамками социальных норм, многочисленные эмоциональные запреты, непонимание тех физиологических явлений, которые с ними происходили в период пубертата, депривация собственной сексуальности, смутные представления и страхи, связанные с будущей детородной функцией, – все это делало девушек чрезмерно нервными, болезненными и чувствительными. Психиатр К. Хорни видела главную причину появления регрессивных явлений в развитии женской личности, начиная с подросткового возраста, в существовании большого числа «
Даже либерализация России, распространение женских учебных заведений, которые «извлекали» девочек из домашнего плена, не могли в корне изменить правил, ограничивавших общение юных барышень с молодыми людьми (по крайней мере, до конца XIX века). С развитием среднего женского образования в России дворянки нередко покидали родовые гнезда для обучения в столичных и губернских гимназиях, пансионах (в случае невозможности дать девочке домашнее обучение ее могли отправить в семи-восьмилетнем возрасте). Однако вся система обучения была устроена таким образом, чтобы девушки не имели ни малейшей возможности общения с мужчинами и, соответственно, не могли завязывать с ними каких-либо отношений. Родители-дворяне стремились помещать своих чад на полный пансион с постоянным закрытым проживанием. Жизнь девочек строго регламентировалась. Они не имели возможности по своему желанию выйти в город, отправиться к родственникам или на прогулку. Если их и отпускали, то в сопровождении наставниц с выдачей особого разрешения[982].
Однако к концу XIX века эти нормы слабели, все чаще гимназисток могли видеть в публичных местах в компании гимназистов, позднее излюбленным местом встреч молодежи стали кинотеатры. Между тем подобное поведение общество продолжало оценивать как девиацию. Несмотря на ослабление общественного контроля, познакомиться с девушкой без ведома родителей было делом непростым. Иллюстрацией этого явился судебный процесс 1899 года над мелкопоместным дворянином Смоленской губернии А. М. Закаманским[983]. Без разрешения на то родителей бывший гимназист пытался познакомиться с гимназисткой А. Шевелевой. Поиск «случайных» встреч не увенчался успехом. Записку с приглашением на свидание он передал через знакомую. Юная Шевелева, боясь общественного осуждения, об этом поведала брату, который и явился на встречу выяснить отношения с ухажером и защитить честь сестры. Свидание закончилось дракой, а затем судебными разбирательствами.
Министерства народного просвещения, внутренних дел предписывали гимназическому руководству вести негласный надзор за ученицами, проверять их съемные квартиры, всячески охранять честь и нравственность воспитанниц. Дабы ограничить общение девочек с представителями мужского пола, на должность педагогов все чаще брали женщин. Общероссийскую известность получил протест матерей ряда городов в отношении школьных врачей-мужчин. В результате министерский циркуляр рекомендовал брать на должность врачей преимущественно женщин. Ученицам гимназий было запрещено присутствовать на судебных разбирательствах. Считалось, что «при рассмотрении судебных процессов, в коих разбираемые с большою подробностью преступные деяния представляют во всей их неприглядности болезненные явления общественного быта, может оказать весьма вредное влияние на восприимчивые натуры юных слушательниц»[984]. Эта инструкция призвана была оберегать нравственность гимназисток, а также препятствовать возможности общения юных девочек с посторонними мужчинами. Ограничение общения с мужским полом в стенах учебных заведений приводило к специфичным последствиям – распространению однополого влечения учениц друг к другу.
Большой массив источников личного происхождения демонстрирует, что сексуальная культура юных дворянок на протяжении всего XIX века была на чрезвычайно низком уровне. Для подавляющего большинства девушек интимные отношения ассоциировались исключительно с трепетными ухаживаниями, невинными поцелуями и романтическими свиданиями. Они грезили о «принце», мечтали быть рядом с возлюбленным, держаться за руки и вести с ним душевные беседы. Пределом их отношений должен был стать страстный поцелуй или объяснение в любви. Следует обратить внимание на важную деталь женского письма. Девушки подробнейшим образом описывали свой первый поцелуй и испытанные при этом эмоции, в то время как рассказы о переживаниях первого полового акта напрочь отсутствовали в женской мемуаристике.
Для многих дворянок поцелуй вне брака считался постыдным, они сравнивали его с потерей «чистоты». Семнадцатилетняя Ольга Сваричовская так описывала свой первый поцелуй и сопровождавшие его эмоции: «Кругом было темно… и я вдруг почувствовала что-то жгучее на лице, чудное, и раньше, чем мысли явились в голове, мои губы страстно ответили поцелуем… „Поцеловались!“ – вдруг мелькнуло у меня в голове… Я прислонилась в угол, закрыла лицо руками и будто только теперь поняла свой поступок. Я зашептала: „Стыдно, стыдно“. Я даже не поняла от страха всю сладость первого поцелуя. Да, больше Лели не было! Той чистой, наивной Лели, которая еще так недавно своею чистотой нравилась Борису… Жизнь показала свою изнанку»[985]. Для двадцатичетырехлетней Веры Калицкой, участницы подпольной антиправительственной организации, разделявшей феминистские взгляды, жившей самостоятельными заработками вне родительского дома, поцелуй нравившегося ей мужчины также казался событием из ряда вон выходящим, о котором она писала в дневнике: «…Я подала Александру Степановичу руку на прощание, он притянул меня к себе и крепко поцеловал. До тех пор никто из мужчин, кроме отца и дяди, меня не целовал; поцелуй Гриневского был огромной дерзостью, но вместе с тем и ошеломляющей новостью, событием. Я так сконфузилась и заволновалась…»[986]
Откровенные мужские порывы страсти рассматривались невинными созданиями как проявление высоких чувств. Диссонанс в восприятии любовных переживаний демонстрирует случай, описанный пятнадцатилетней девушкой[987]. Она повествовала о своем возлюбленном, о его высоких чувствах и ухаживаниях. Единственное, чего она никак не могла понять, зачем кавалер так сильно прижимался к ее груди на одном из свиданий. Девушка предположила, что он хотел почувствовать, как бьется ее сердце. Мысль о сексуальном желании юноши даже не рассматривалась ею.