Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 42)

Отсутствие эмоциональной близости между матерью и дочерью, стихийность психосексуального развития ребенка и невмешательство родителей в процесс полового воспитания девочек – все это могло стать латентной причиной конфликта между взрослеющей дочерью и матерью[999]. «Меня не подготовили к жизни! От меня скрыли не только грязную жизнь, но и обыкновенную! Жизнь нарядили в шелк, напомадили, нарумянили и показали мне, и, мне казалось, что это и есть жизнь. И вот мне пришлось встретиться с действительной жизнью, силы были неравны… Мне было и больно и обидно, что моя мама лжет… я не могла даже предположить, что взрослые люди лгут, лгут на каждом шагу, своим и чужим», – рассуждала юная дворянка после того, как узнала о сути плотских отношений[1000]. Екатерина Кравченко (Половцева), описывая подростковый возраст, отмечала существование пропасти между ней и матерью, которая была невероятно далека от ее забот, тягот и мыслей[1001].

Впервые о несправедливости такого положения дел стали говорить женщины-врачи. Вопросы половой социализации им оказались особенно близки. Во-первых, они по роду своей деятельности не раз сталкивались с этой проблемой. Дворянки приводили им на прием дочерей, страдавших «нервными болезнями», физическими, психическими недомоганиями. Несмотря на отсутствие подготовки в области психоанализа, многие специалисты осознавали корень проблемы. Во-вторых, женщины-врачи, преимущественно дворянки по происхождению, имели за плечами собственный негативный опыт сексуального воспитания, что позволяло им лучше понимать своих пациенток и диагностировать отклонения в их половом развитии. Врач Е. С. Дрентельн в начале века чрезвычайно точно подчеркивала амбивалентность и относительность великосветской морали: «Остановимся на минуту на двойственном положении женщины… Девушка должна была быть невинна, находиться в полном неведении относительно всех половых вопросов (ей полагалось даже не знать ничего о внешнем различии полов и способе зарождения человеческой жизни) и вместе с тем она должна была уметь охранить себя от посягательств на нее мужчины, „соблюсти себя“: она должна быть доверчивой и вместе с тем не верить мужчине ни в чем… она должна была быть воздушной, не иметь никаких желаний плоти и вместе с тем должна была, став женой, главным образом отвечать на запросы мужской чувственности»[1002].

О половой безграмотности девушек писала известная феминистка, врач-гигиенист Мария Ивановна Покровская. Она отмечала, что невинная девушка, вступив в брак, «получает зачатки как нервных, так и физических болезней, от которых она потом страдает всю жизнь»[1003]. В феминистском духе врач винила в развращенности мужчин, которые на момент женитьбы уже получили половое воспитание в домах терпимости, в то время как их невесты являлись не только невинными, но и дезинформированными в вопросах половых отношений. Она считала, что для решения этого острого жизненного противоречия общество, с одной стороны, должно дать женщине половую свободу, с другой – вести борьбу с проституцией и культивировать целомудрие у мальчиков[1004]. Половая свобода для нее означала право выбирать себе спутника жизни, а не быть жертвой мужского выбора.

М. Покровская одной из первых среди отечественных врачей стала пропагандировать половое воспитание молодежи в семье и школе. Она считала аморальным тот факт, что общество – в лице родителей, школы – скрывает от девушек реалии брачной жизни, межполовых отношений, а также пресекает все формы выражения девичьего полового инстинкта. Ее возмущало отсутствие подобных запретов в половом воспитании мальчиков, которых, напротив, стремились как можно раньше посвятить в тайны интимной жизни (отцы нередко самостоятельно отводили сыновей к проституткам, матери одобрительно смотрели на связь сына с домашней прислугой и пр.). Ее идеи были восприняты крайне отрицательно. Предложение М. Покровской принять на государственном уровне программу полового просвещения девушек критиковали как врачи, так и политические деятели, обвиняя ее в развращении молодежи[1005]. С подобными предложениями выступали активистки женского движения[1006]. Эта идея стала обсуждаться даже на страницах журналов, авторы которых отстаивали приоритет традиционных семейных ценностей. Редакторы журнала «Женщина» все чаще отмечали важность «правильного естественно-научного поставленного общего и специального полового воспитании детей», а также «полового обучения детей»[1007].

Позиция М. Покровской находила поддержку среди феминистски настроенных коллег по врачебному цеху. А. Словцова считала, что власти должны разработать программу «курсов для матерей», где значительное внимание будет уделено половому воспитанию девушек. Она также возмущалась инфантильными представлениями молодых женщин в отношении брака, половой жизни и материнства[1008]. А. Словцова критиковала «бесполую гигиену», которая вводилась в учебные программы женских гимназий.

Детский врач А. Т. Михайлова, активистка Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества, считала, что не только родители, но и врачебное сообщество должно просвещать девочек в вопросах интимной жизни, физиологии беременности и родов. Она выступила с инициативой открытия просветительского музея материнства, в котором первый отдел должен был быть посвящен вопросам полового просвещения незамужних женщин, а также девушек и девочек. «С самого рождения девочке нужно думать, что она будет матерью», – писала А. Михайлова[1009]. Она считала, что подготовка к материнству должна начинаться с правильного полового просвещения («что должна знать девушка, выходя замуж»).

Практики «обожания» девочек-подростков

В сексуальном развитии девочек нередко присутствовали однополые влечения в пубертатном возрасте. Впервые на существование данного феномена указывали врачи, изучавшие половую жизнь населения дореволюционной России. Однако их публикации имели узкопрофессиональный характер. В начале XX века большой резонанс возымели произведения известного отечественного философа В. В. Розанова, в которых он, пожалуй, впервые столь открыто повествовал об однополых влечениях. Его работа «Люди лунного света», опубликованная в 1911 году, была воспринята с большой растерянностью, а затем и с критикой. Среди зарубежных исследований, посвященных половым девиациям, в России в начале XX века самыми популярными были работы А. Фореля и Р. Крафт-Эбинга[1010]. В настоящее время теоретиками «квир-идентичности» на Западе, исследующими феномен женской гомосексуальности, являются Тереза де Лауретис, И. К. Сэджвик, Э. Гросс[1011]. Л. Фадерман изучала проявления женской романтичной дружбы и любви в истории[1012]. Среди современных отечественных исследований исключительными по характеру раскрытых тем являются труды И. С. Кона. В большинстве случаев он рассматривал исторические примеры мужской однополой привязанности (гомосексуальные отношения в стенах учебных заведениях). И. Кон также высказал предположение о присутствии лесбийских отношений между девочками, помещенными в закрытые или полузакрытые учебные заведения индустриальной России[1013]. Другой отечественный исследователь, филолог А. Ф. Белоусов, в предисловии к сборнику мемуаров институток сделал акцент на существование в среде учениц практик «обожания», которые он отнес к особому роду дружбы, «пронизанной разнообразной обрядностью»[1014]. В уникальной работе английского историка Дана Хили о гомосексуальном влечении в революционной России в главе, посвященной однополым связям между женщинами, феномен «обожательства» институток и гимназисток обойден вниманием. Автор остановился лишь на проявлениях лесбийских отношений в публичных домах и в среде интеллектуального бомонда[1015]. Лори Эссиг провела исследование повседневности людей с «нетрадиционной ориентацией» в постсоветской России[1016]. Российская исследовательница О. Жук впервые обратила внимание на лесбийскую культуру начала XX века[1017]. Темы однополой привязанности касалась философ И. Жеребкина, исследуя женскую сексуальную культуру на рубеже XIX–XX веков[1018]. О. Жук, И. Жеребкина ограничили предмет исследования литературным бомондом Серебряного века, подростковая половая девиация не являлась предметом их изучения. Культуролог С. Б. Борисов, изучавший антропологию советского девичества, отмечал присутствие в сексуальной инициации девочек «форм эротически окрашенной межполовой коммуникации»[1019].

Каковы же причины существования однополой привязанности в девичьей культуре дореволюционной России? Если для эпатажных дам Серебряного века (З. Гиппиус, Л. Зиновьева-Аннибал, М. Цветаева, А. Ахматова, С. Парнок, А. Евреинова, П. Соловьева) нетрадиционное поведение в сексуальной сфере являлось способом самовыражения, олицетворявшим свободу женщин, в том числе в выборе партнера, то для юных дворянок, принадлежавших к чопорному XIX веку, подобные отношения имели иное смысловое содержание. Классическое объяснение отклонений в развитии детской сексуальности представлено в работах теоретиков психоанализа. З. Фрейд в известном исследовании «Три очерка по теории сексуальности» в качестве важнейших причин возникновения однополой привязанности в пубертате называл недоступность «нормального полового объекта» и подражательское поведение. Между тем Фрейд полагал, что подобные проявления редки, в связи с чем он относил их к «случайно инвертированным» представителям[1020].