Наталья Платонова – Мордвин (страница 5)

Кем бы мой папа ни работал, какой бы пост ни занимал, он всегда был рядом с людьми. Запомнились мне с раннего детства папины конференции. Времени на отдых папа практически не имел. И отдыхал он с точки зрения обывателя весьма странно. Папа выходил во двор, садился на ближайшую скамейку и начинал говорить с первым мужчиной, который оказался рядом. Аудитория разрасталась на глазах. Люди занимали лавочки, сидели на деревянных бортиках песочницы; в тёплое время года приносили фуфайки, расстилали прямо на земле. На них и сидели. Подходили и женщины. Каких только вопросов люди не задавали папе! На все отвечал! А если вопрос требовал проработки – говорил, что обязательно разберётся и в следующий раз ответит. И никогда не забывал своих обещаний. Женщины жаловались на житейские проблемы, на своих мужей-выпивох, на несправедливость на работе. Папа всегда серьёзно относился к «бабьим слезам». Мужчины-выпивохи представали пред папиным судом. Разговаривал папа с каждым с глазу на глаз. Что он им говорил – я не знаю, знаю только, что аудиенция очень помогала. Пить, конечно, не переставали, но не дебоширили. Зарплату в семью несли, и на жену руку поднимать опасались. Пропивай то, что накалымил. Так ведь накалымить не всегда удавалось. После войны мужчин было мало и хвосты они распускали, красочнее павлиньих! Папа такое отношение к женщине физически не переносил. И горе было тому начальнику, который соизволил обидеть женщину! Можно было и партбилетом поступиться…

Я была маленькая, но суть разговора уловила. Жила в нашем доме семья. Он – партработник средней руки; она – служащая, на двадцать два года моложе мужа, и маленькая девочка – их дочь. Женщины судачили, что глава семьи в своё время надругался над молоденькой девочкой, а потом ему пришлось на ней жениться – потому как люди слышали её крики о помощи. В те времена слово «изнасиловал» женщины не произносили. Даже слово «беременная» считалось неприличным. Говорили – в положении. А беременные женщины как могли скрывали растущий живот. И в последние месяцы беременности мужчинам на глаза старались не попадаться. Теперь представьте, кем была женщина после войны. Человеком в услужении! Уж кто-кто, а папа это прекрасно видел и знал. Я хоть и была малым ребёнком, а отлично понимала, почему мой папа не подаёт руки Тонечкиному папе. А Тонечкин папа всегда опускает глаза, когда видит моих родителей.

К моим родителям любой человек, даже абсолютно незнакомый, мог обратиться с любым вопросом. Папа с мамой не удивлялись, просто помогали. Есть люди, которые не способны на самоотдачу и будучи неспособными, завидуют благородным. Да не просто завидуют, а ненавидят и мстят.

Были у моих папы и мамы друзья – некто Соловьёвы. Я до сих пор не поняла, кто были эти Соловьёвы? Глава семьи не воевал. Почему – неизвестно. Зато «поймался» на воровстве. Якобы, детдом не досчитался с его помощью мешка муки. При Сталине за такое расстреливали. Папа пожалел детей Соловьёва. Мешок возвратили, а делу не дали ход. Казалось бы, этому парттоварищу и его жене надо всю жизнь помнить добро и быть благодарными. Они и помнили. Жена Соловьёва всю жизнь строчила на папу анонимки, а сам Соловьёв оказался ещё и мелким подлецом. Я не понимаю родителей. Эти Соловьёвы к нам в гости ходили. Папа всё знал и только посмеивался. Хороши шуточки!

Мама выходила папу после авиакатастрофы. Я поняла, что папа не умрёт и успокоилась. Это был хороший период моего детства. Я ходила в пятый детский садик, где ко мне прекрасно относились. Про тот, первый, я даже не вспоминала. Мой папа мокшанин, а мама – эрзянка. Значит, моя национальность – мордовка. Мордва, как известно, представители финно-угорских народов. Я была в Финляндии много раз. Свой вывод сделала. Пунктуальность, чистоплотность и стремление к упорядоченности – черта характера финских женщин. Не знаю, сказалось ли происхождение или уж такой моя мама уродилась, но в нашем доме, не смотря на обилие гостей, порядок поддерживался идеальный!

Я уже писала, у нас было очень много родственников. С маминой стороны – понятно, кто кому и кем доводился. А вот с папиной стороны… Сплошные двоюродные сёстры и братья и множество папиных дядь и тёть. И все близкие! Мне импонировали очень немногие, к которым я до сих пор отношусь с уважением, если живы и вспоминаю добрым словом, если ушли в мир иной.

Мой папа, Григорий Яковлевич, рос сиротой. Из близких родственников был у него родной брат, старше на два года – Иван Яковлевич Меркушкин. Я этого Ивана Яковлевича не любила с раннего детства. Так называемые родные братья абсолютно не походили друг на друга ни внешне, ни по внутреннему содержанию.

Иван Яковлевич – высокий мужчина, средней полноты, крестьянского телосложения. Основная черта его характера – равнодушие. Он никого не любил в общеизвестном понимании этого слова. Один глаз у дяди закрывало бельмо, другой глаз собеседнику в глаза не смотрел. Он шнырял! Да-да, именно шнырял по сторонам, будто что-то выискивал. Лицо крестьянское, но далеко не глупое. Сколько я его помню, Иван Яковлевич пил и дебоширил в своё удовольствие. Угрызений совести, виноватости, что ли, никогда не испытывал. За время папиной реабилитации после авиакатастрофы, я помню только один его визит. Абсолютно трезвым своего дядю не видела никогда. Папа брата любил и был ему благодарен. Даже не брату, а чему-то, связанному с ним. (?) Будучи малым ребёнком, я не понимала, как взрослый человек может себя так вести?! Почему взрослый дядя разбрасывает свои вещи? Почему обещает что-то сделать и не делает? Почему расстраивает моих маму и папу?

Мама следила за тем, чтобы в доме были чистота и порядок, и все, кто к нам приезжал, уважали раз и навсегда установленные мамой правила. Только не дядя Ваня! Ещё раз оговорюсь: я была воспитана мамой и папой, а значит, аккуратности и наблюдательности мне было не занимать. Я прекрасно понимала, что всё, что дядя делает не так, происходит из-за того, что ему дела нет ни до кого из нас. Был такой случай: мама должна была отвести меня в садик, а папа в это же время собирался на работу. Брат мой Владик уже ушёл в школу – и слава Богу! Папа брился и порезался, и никак не мог найти одеколон. Бутылочка всегда стояла на одном и том же месте – на комоде в коридоре. Я видела, как дядя Ваня брал этот флакон и ходил с ним в туалет. Я хотела спросить дядю, где он оставил пузырёчек – надо же было помочь папе! Но его серый глаз смотрел мимо меня, лицо было злым. Тогда я сама пошла в туалет и увидела одеколон, вернее, пузырёк из-под одеколона, за трубой. Я обрадовалась, вытащила флакон и понесла папе.

– Папочка, тут немножко осталось…

На дне виднелись жёлтые капли, крышечки не было… Я никогда прежде не видела папу таким. Он рванул на себе галстук и рубашку с такой силой, что пуговицы полетели во все стороны. Папа сильно побледнел и как-то неуклюже лёг на диван. Мама капала капельки в рюмочку из серванта, руки у неё тряслись, и несколько капелек упали на стол. Запахло больницей… Мама повернулась к нам: – Воды!

Вы думаете дядя Ваня пошёл за водой?! Да как же!! Я побежала!

Я не знаю, что произошло в моё отсутствие в комнате. Наверное, Иван нахамил маме, и папа что-то сказал ему по-мордовски – полагаю, резкое и неприятное. Папе становилось хуже, и мама вызвала врачей, а я не понимала, почему дядя Ваня такой злой и почему он не любит папу.

Как и все дети в таких ситуациях, я чувствовала себя виноватой. Это я принесла бутылочку! Это всё из-за меня… Я убежала на кухню и спряталась под стол. Но мне этого показалось мало – стянула клеёнку со стола и накрылась ей с головой. И как-то сразу успокоилась. Захотелось спать… Сквозь сон услышала мамин срывающийся голос:

– Где ребёнок?!

И мамины руки… Мама обнимала меня и плакала.

Бедная мама! Её девочка, её ребёнок мог задохнуться…

Мама, папа, врачи… Прибежали соседи – Не нужно ли помочь? И только Иван Яковлевич сохранял олимпийское равновесие.

Выпил двести миллилитров одеколона и не отравился! И моя мама! Прелестная, интеллигентная женщина, звонила в ПНД и спрашивала, какие могут быть последствия… Да гнать его надо было!

Иван Яковлевич сменил много профессий. На дверь ему указывали из-за пьянства. И если бы не папино покровительство, сидеть бы ему на скамье… Я не понимаю, почему папа так близко к сердцу принимал братово поведение? Умный человек, должен же был понимать, какова суть этого человека. Напечатали в центральной газете фельетон по поводу пьянства Меркушкина Ивана Яковлевича. И что? Так ведь не папа пил! Из-за этого фельетона папа нервничал несколько дней. Мама как могла старалась успокоить папу. Говорила, что ничего не изменить. Такой человек Иван. – Побереги, Григорий, себя, о детях подумай…

Жизнь есть жизнь, у папы своих забот было предостаточно и вроде бы он успокоился.

Воскресенье. Папа дома. Мы обедаем. Звонок в дверь… И кто же является на огонёк? Дядя Ваня. Конечно же, нетрезвый. Мама захлопотала: – Давай, Ваня, садись, покушай… Папа посерел лицом, ничего не сказал, только через два дня положил своего брата в больницу. Что там был за диагноз – я, конечно же, не знаю. Помню только, что мама отдельно что-то готовила по диете, и мы с мамой каждый вечер ездили навещать «болящего» – с полными авоськами, на другой конец города. Почему мама брала меня с собой? Я не знаю. Оставить меня было с кем. Наверное, какие-то причины были.