Наталья Платонова – Минор & мажор (страница 3)
– Тёть Даш, может мне с Вашим зятем поговорить?
– О розах? Пока не надо, Тарасик. Я думаю, просто равнодушие.
– Я не согласен с Вами. Это преднамеренное! Вы очень нервничаете?
– Нервничаю.
– Давайте сделаем так: поговорите с зятем. Он тут ни при чём.
– Думаешь?
– А что он выигрывает? Всё, что у Вас есть, наследует дочь.
– Одна семья. Да и наследовать– то за мной нечего. Я, наверное, просто мешаю.
– Не Вы первая, не Вы последняя. Завещание – не договор дарения. В любой момент можно изменить.
– И доченька суетится?
– Чужая душа – потёмки. Вы же меня и учили.
– Да пусть делает что хочет! В следующий раз букет назад верну – и всё тут!
– И перенервничаете. Ещё неизвестно, чем для Вас эта розовая история закончится. В любом случае, Вы не в выигрыше.
– Тарасик, не в суд же мне на родную дочь подавать.
– Можно и в суд. Скорее выиграете процесс, нежели проиграете.
– Дочь родную посадить?!
– Посадить Вы никого не посадите, а процесс будет резонансным. Зять Ваш высоко сидит, сами понимаете. А тут такая интрига.
– Да уж!
– Не нравится мне эта букетная история, тётя Даша. Во всяком случае, я всегда к Вашим услугам. Через месяц опять улетаю, но звонить буду. Скоро 8– е марта.
– Они к 8-му марта не дарят.
– Если подарят – буду действовать.
– Не надо, сынок. Чему быть, того не миновать.
– Мне можно Вам звонить?
– Конечно! Что ты спрашиваешь?!… Маме привет передавай. Как там Лизочка? Замуж не собирается?
– Собирается.
– Правда, что ли?!
– Скоро к Вам придут с официальным приглашением.
– Спасибо. А жених кто?
– Так же, как и я, юрист.
– Ты его знаешь?
– Знаю. Я их и познакомил. Лизке что– то нужно было узнать, а мне в суд ехать. Ну, я Петра и попросил…
– Парень– то хороший?
– Отличный мужик!
– Дай Бог, дай Бог! Я рада за Лизочку.
Ладно, деточка, я пойду. Устала что– то.
– Тёть Даш, только не болейте. Помните, как Вы шоколадку мне дали, а потом у тёти Маши столько всего купили…!
– Нашёл что вспоминать!
– А я никогда не забывал. – Голос Тарасика дрогнул…
Шла домой и думала… А моей дочери наплевать. Она вообще ничего не помнит. Сама виновата. Ребёнок ещё под стол пешком ходил, а уже знал мамину присказку: «Пусть у кошки заболит, пусть у собачки заболит, пусть у мамы заболит, а у тебя, доченька, пройдёт!» Выходит, мама что– то вроде кошки или собачки? Сама, сама виновата! Кошка что попало есть не будет, а мама Даша всех накормит, а себе – что останется. Правильно покойная мама говорила– наплачешься. Предположим, плакать я не плачу. И польку– бабочку ни перед кем плясать не буду… А значит, умри, бабка! Так, что ли…? Да ну! От избалованности до преступления ба..альшое расстояние. И не каждый пойдёт…
Услужливая память захихикала…
Заткнись! Кто тебя просит? Я не хочу вспоминать!
Но и забыть– то не можешь – вкрадчиво проворковал внутренний голос…
Мужа моего Семёна избили до полусмерти – тяжеленная черепно-мозговая. Ушиб мозга. Нейрохирург ни за что не ручался. Говорил, что через шесть лет будет ясно, что к чему. А ещё говорил, хорошо, если Семён восемь лет проживёт. Десять лет – вообще подарок Господа Бога. Почти двадцать лет прошло. Головных болей нет и с мозгами у мужика нормально. Правда, говорит плохо. Никак слова не может подобрать. Из– за перестройки никуда устроиться не смог. Я за двоих работала. Отдаю себе должное – труд полегче не выбирала. В доме было всё! И даже больше. В 90– е годы дети сахар каждый день не видели, а у моих шоколад по всем столам валялся. Избаловала, конечно, и дочь, и мужа.
Ближе к шестидесяти годам Семён начал пить. И не просто выпивать, а пить по– чёрному. У меня к тому времени собственная квартира была и у дочери тоже. Я позвонила, говорю, мол, отец пьёт. А Алёнка мне – Вечно ты придумываешь!
Придумываю – так придумываю. Делайте, что хотите! Отцу под шестьдесят, дочери хорошо за тридцать… Я тоже жить хочу. Сколько можно, Вас, мои хорошие, нянчить?!
Дальше – хуже. Соседи стали жаловаться. Семён вечно пьяный. Того гляди, или газ взорвётся, или наводнение устроит. Короче, решила дочь у отца квартиру забрать. Дарственную он ей написал. В общем– то, правильно сделала. У пьяницы жилплощадь отнять – делать нечего! Ничего не могу сказать, за квартиру Алёнка платит, продукты отцу покупает. Приходящую домработницу наняла.
У Семёна соседка хорошая. Инна зовут. Простая женщина – не подлая и не глупая. Звоню я как– то ей на предмет узнать, как там господин алкоголик – жив, здоров? Ничего не случилось? А Инка мне, с места в карьер!
– Дарья, приезжай! У Семёна в квартире какие– то люди делают ремонт. Уж и замки в дверях поменяли. А Семёна давным-давно нет.
У меня руки– ноги стали ватными.
– Инночка, милая, звони Алёнке! Расскажи, что видела.
– А ты, что же, не хочешь позвонить? Дочь как Семёна, так и твоя.
– Инночка! Ты же через «глазок» всё видишь. Пока я приеду, Алёнка полицию вызовет. Хозяйка квартиры она. А я кто? Они со мной и говорить– то не будут.
Еле уговорила. Честно говоря, полиция и на мой бы вызов приехала. Мне другое нужно было. Прекрасно я понимала – это Алёнкиных рук дело. Решила втихаря родного отца упечь в какой-нибудь стационар– пансионат– профилакторий?! Развелось их, сволочей, как мух в сортире. Не получится, доченька, втихаря. Инка тебе сейчас позвонит и скажет: мать, мол, уже едет… И что ты мне врать будешь?! Пьёт не пьёт твой отец, моя хорошая, это его квартира, твоей бабушкой ему оставленная. Жил он в ней, живёт и будет жить! И только посмей… Ты меня знаешь!
Семён потом рассказывал, где был. Точь– в точь, как я думала. Говорит, ему там один мужик предлагал бумагу подписать и навсегда там остаться.
– Дашка, ты знаешь, какая сволочь этот мужик? Заставлял нас друг на друга доносить… – Эх, Семён– Семён! Это не надзиратель – дочь твоя предлагала тебе в том «Раю» остаться. Услуги– то платные. За бесплатно ты кому нужен?
Очень хорошо помню, как Семён сгорбился. Глаза на меня поднять не мог… Говорю ему:
– Сень, я долго буду тебя из преисподней вытягивать? То тебя бьют неизвестно за что, то ты пьёшь – остановиться не можешь, теперь вот пансионат тире психушка! Твою квартиру уж я не знаю подо что готовили. Все замки, вон, поменяли.
– Дарья, это ты хай подняла?
– Я. А ты сомневался?
Пить Семён не перестал, но в «пансионатах» больше не отдыхает. Так– то, моя хорошая. Пока мать жива…
Кодирует она его. Стоит, вообще– то, не дорого. Меньше десятки. Даже с пенсии можно за год накопить. Семён сам не хочет пить. Значит, не всё ещё потеряно. Говорят, человек алкоголиком рождается. А мне кажется, это распущенность… Впрочем, не до алкогольных проблем. Наверное, о себе стоит подумать. Выходит, что? Алёнка за меня взялась? У неё всё есть. Муж прекрасный. Достаток в семье – выше крыши. Зачем ей моя халупа? И чем мы с отцом ей помешали? Меня содержать не надо. Я в жизни иждивенкой не была. Всё, что было ценного в моём доме, давным-давно ей же и отдала. В жизнь её не лезу. Себе на голову не даю садиться? Неудобно от подружек, что мать в её доме не бывает? Так подружки не лучше.
Что же, всё-таки, происходит?
Закипел чайник. Свистел, аж захлёбывался… Соловей-разбойник, а не свисток! Напугал меня. Ладно, сначала поем, а уж потом… А уж потом, конечно, сразу всё пойму!
Как же! Держи карман шире, а то гениальные мысли мимо пролетят!
Н..нда! В холодильнике пустовато… Грех мне жаловаться, пенсия хорошая – лекарства дорогие! «Только голодный художник способен творить…!» – Вспомнила чью– то фразу. В таком случае у нас половина пенсионеров – творцы. Смех, да и только!