Наталья Парыгина – Неисправимые (страница 23)

Вдруг на какое-то мгновенье мне кажется, что я говорю не только для нее, но и для себя. Любимый человек. Ведь и мне может встретиться… Нет, он уже встретился, дорогой моему сердцу, единственный, последний. Теперь немножко решимости, немножко эгоизма и… Платят эгоизмом за счастье? Почему же нет? Очень часто. Я такой же человек, как другие, с обыкновенными человеческими слабостями и желаниями. Если бы он мог прийти ко мне, не по делу и не украдкой, а просто ко мне — открыто, смело, навсегда…

Алла смотрит на меня немного удивленными ждущими глазами. Давно ли я молчу? И о чем я… Да, о настоящем человеке, о хорошей любви…

— Ради этого стоит жить, Алла. И ждать. Может быть, долго ждать. А пока вот тебе мой совет, поступай на работу, устраивайся в вечернюю школу, учись.

— Куда я поступлю? Я же ничего не умею, — вяло возражает Алла.

— Было бы желание. А оно должно быть! Подумай, как ты живешь? Без мыслей, без радостей, без надежд. Разве можно так жить в восемнадцать лет?

— Мне самой надоело.

— Ну вот. Ты обдумай мои слова. Не торопись, как следует обдумай. А потом приходи, я помогу тебе устроиться на работу.

— Ладно, я приду, — обещает Алла.

В голосе ее мне чудится волнение, но, может быть, я ошибаюсь.

Алла уходит. Мне тоже пора домой, но надо еще записать в дневник события сегодняшнего дня, я только в самых крайних случаях отступаю от этого правила.

За работой прошло с полчаса. Теперь можно идти. Я оделась, закрыла кабинет на ключ, шагнула из коридорчика в полутемный вестибюль. И вдруг чьи-то руки обвились вокруг моей шеи, мягкие волосы коснулись подбородка.

— Алла, ты…

— Вера Андреевна… Со мной никто так не говорил… — прошептала она и потянулась ко мне.

Она поцеловала меня и тут же, устыдившись своего порыва, выбежала на улицу.

12

Недели через две, вечером, кто-то робко постучал в дверь моей квартиры. Я открыла и увидела Аллу. Даже в полумраке передней видно было, что она чем-то расстроена.

— Вера Андреевна, вы извините… Надо поговорить. Отец узнал, что я в детскую комнату к вам ходила, так чуть не избил меня. Я сегодня тайком…

— Входи, Алла. Входи смелее. Будешь со мной ужинать?

— Нет, я уже…

— Садись, садись, за столом и поговорим.

Алла послушалась. За ужином мы говорили мало, Алла как будто не решалась мне открыться. Она вообще привыкла таить свои переживания. Но потребность высказаться была слишком велика.

— Надоело мне все, Вера Андреевна, — начала она.

— Что же именно?

— Все, все надоело. Отец… Он меня недавно таким словом назвал… Ненавидит он меня. Знаете, за что?

— Нет.

— Отчим у меня был, я любила его. И отцу один раз сказала: «Дядю Сережу я любила, а тебя не люблю». Уж давно было, когда он только из тюрьмы вернулся. Скандал затеял, я и сказала. Он мне этого не может простить. Сейчас хочет, чтобы я за Петьку замуж вышла. А я не пойду, Вера Андреевна. Я твердо решила: не пойду.

— И правильно.

— Что правильно, — угрюмо возразила она. — Не даст он мне жизни. Он отчаянный, я его знаю. Я и не нужна ему, а так, чтобы власть свою показать, будет и будет вязаться. Я ему сказала: «Ты ко мне не ходи, не нужен ты мне». А он не отстает. Один раз с соседским парнем пошла в кино, а он увидал и давай скандалить. Я говорю: «Ты мне не муж, чего пристал». «Не муж, так буду муж!» Вижу я теперь, какой он будет муж. Вроде моего папаши.

— Я попрошу начальника милиции вызвать Зубарева, пусть поставит его на место.

— Думала я на работу устроиться, — продолжала Алла. — А что толку? Приду домой — опять то же. И с Петькой не развяжусь никак. Уехать бы, Вера Андреевна, чтоб уж все по-новому.

— Уехать… Что же, это неплохая мысль. У тебя нигде нет родных?

— Нигде. Есть бабушка, так она чужая.

— Ты поехала бы к ней, если бы она согласилась?

— Не знаю. Я так думаю: хуже мне нигде не будет. Только зачем я ей. Чужие мы. Если бы дядя Сережа был жив…

— А знаешь что, Алла, давай попробуем. Я напишу ей сама. Или, пожалуй, лучше напишем обе: ты и я. У тебя адрес есть?

— Адрес есть. Да не отпустят меня мать с отцом.

— Попробуем уговорить их. Ты права: тебе надо уехать. Если не выйдет с бабушкой, что-нибудь еще придумаем. Обязательно придумаем. Ты только не отчаивайся.

— Я не отчаиваюсь. А жить хочется, Вера Андреевна. По-хорошему жить, по-честному. Чтобы утром просыпаться рано и торопиться куда-то. А то открою глаза, думаю: «Вставать? А зачем?» И опять стараюсь заснуть, пока голова не разболится.

— Погоди, еще будешь мечтать, чтобы досыта выспаться, — засмеялась я.

— Подруг найду хороших. Все-все буду им рассказывать. Только про то, как раньше жила, не скажу. Вы сначала с мамой поговорите, Вера Андреевна. Может, она сама напишет бабушке, хоть и не ладили они. Скорее бы уехать. Меня тут все за плохую знают. Я и вправду плохая. А могу быть другой. Вы верите?

— Верю, Алла.

— Вот. Я это поняла, потому и полюбила вас. Вы будете мне писать, если я уеду?

— Ну, конечно.

— И я вам буду писать. Сказать маме, чтобы она к вам пришла?

— Не надо. Зайду сама.

— Вы вечером заходите. Отца не будет, он во вторую смену работает, вы и приходите. Без него-то лучше говорить.

13

Еще до моего прихода Алла рассказала матери о своем решении, но сочувствия не нашла. Таранина встретила меня враждебно.

— Не будет этого, — заявила она. — Какая я ни плохая, а все мать. Выйдет замуж — пускай едет, куда хочет, тогда я за нее не ответчица, а до этого не отпущу из дому.

— По-вашему, ей хорошо здесь живется?

— Хорошо ли, плохо ли — все вместе. Думаете, я ее не жалею? Я бы все для нее рада, а что поделаешь, когда кругом недостатки да недохватки.

— Недохватки — беда поправимая. Алла пойдет работать, себя обеспечит. Другое плохо, Зоя Киреевна: в семье у вас разлад. От этого и дети страдают.

— Семья… Какая уж там семья. Так, живем вместе, а зачем — сами не знаем. Думала я: может, разомкнуться нам? Один раз попробовала завести с ним разговор. «Не уйду, говорит, не дам тебе воли». А мне какая воля, мне бы покою теперь. Нет, чего уж… Смолоду-то он человеком был… Да, может, и сейчас жили бы ладно, кабы…

На лицо Тараниной вдруг будто луч солнца упал, оно все как-то осветилось, стало моложе.

— Вот когда я счастлива-то была, Вера Андреевна. Был бы Сережа жив, нипочем бы я не рассталась с ним. А теперь мне все равно. Теперь мне некуда идти. Несправедливая к людям судьба. За хорошим человеком смерть не в срок приходит, а худой живет, зло творит. Как мы любили друг друга с Сережей — про то никому нельзя рассказать, и слов таких нету. Он моложе меня был на три года, а говорил — красивей меня да лучше женщины нет. Болел он. Скажет иной раз: «Зоя, под ложечкой у меня что-то заныло», верите, и у меня тут же заноет. Вот он бы вырастил детей. Хоть и чужие, а вырастил бы, не дал бы с пути сбиться.

Я решила вернуть Таранину к началу нашего разговора.

— Вы знаете, Зоя Киреевна, что Зубарев преследует Аллу?

— Сама она его подманивала. Я ей сколько раз говорила: соблюдай себя. Не послушалась. А теперь он не хочет отстать.

— Вот как… Но ведь Алла не любит его. Она не будет с ним счастлива. Вот вы живете со своим мужем без любви, без радости, ссоры у вас, скандалы, пьянство. Неужели и для дочери хотите такой судьбы?

Таранина сидела в горьком раздумье, положив руки на колени и мрачно глядя прямо перед собой.

— Не удерживайте Аллу, Зоя Киреевна. Ей надо уехать. Помогите ей. Вы могли бы написать матери вашего второго мужа?

— Не стану я ей писать. Она меня осуждала. Уж после смерти Сережиной снова попрекнула: «Завлекла моего сына, кабы не ты, женился бы он, хоть внука бы мне оставил». Может, права она. Но и я права. Такое счастье раз в жизни приходит, да и то не ко всем, не могла я от него отказаться. Вот и про вас говорят… Люди осуждают: льстится, мол, на женатого. А я не осуждаю. Потому что знаю, какая бывает настоящая любовь…

Горячая волна захлестнула меня, мысли смешались, стало стыдно, страшно. Нет, нет, это не обо мне. Ложь, сплетни! Обо мне не могут ничего такого говорить, потому что этого нет, ничего нет! Я хотела крикнуть это Тараниной. Но я не крикнула. Я сидела и молчала. Таранина после небольшой паузы заговорила снова, я слышала звуки ее хрипловатого голоса, но ни одного слова не могла да и не старалась понять. «Вот и про вас говорят!». Обо мне ходят сплетни, люди придумывают небылицы, склоняют мое имя, его имя, а я ничего не знаю. «Вот и про вас…»

Но ведь это неправда. Между нами ничего нет, совсем ничего, мы не встречаемся, он не приходит ко мне домой, не провожает меня. Один раз проводил, но тогда еще ничего не было… Ах, значит все-таки есть? Как умеют люди добираться до сокровенного, спрятанного глубоко в сердце… «Льстится на женатого». Неправда. Разве я не убеждала его быть внимательнее к жене, к сыну, дорожить семьей?

Хожу к людям, пытаюсь разобраться в чужих отношениях, а себя самое не могу понять. Подаю советы. Какое право я имею подавать советы, кого-то учить? И кто научит меня? Кто поможет мне надеть железные обручи на свое сердце? Никто. Я сама должна. Теперь, когда я узнала, что это не тайна… Завтра же позвоню ему и попрошу не заходить в детскую комнату. И не звонить мне. Забыть о том, что я живу в Ефимовске, что существую на свете.