Наталья Осояну – Змейские чары (страница 28)

— Не хочу умереть в своей постели от истощения.

Он вздрогнул и вновь промолчал.

— Эта история… твоя история… я хочу узнать, чем она закончится. Хочу увидеть, как ты одержишь победу над Дракайной и освободишь свою любимую. Я знаю, тебе не нужна обуза в таком нелегком путешествии, но ты же сам сказал, что обязан мне. Возьми меня с собой!

— Если я не преуспею, ты не вернешься, — тихо сказал Дьюла. — Твоя судьба может оказаться страшнее смерти. И моя тоже.

— Нет ничего страшнее смерти, — резко ответила Кира, и внезапно собственный голос ее испугал, показавшись незнакомым. — Возьми…

— Не надо просить трижды, — по-прежнему тихо перебил граманциаш. — Я понял. Я выполню твою просьбу.

Он повернулся спиной — плоский черный силуэт приобрел подобие объема, едва заметные переливы цвета обрисовали знакомые очертания потрепанного кафтана, взлохмаченной шевелюры — и поднял руку. Что-то загрохотало у них под ногами, и в кружении  появилась мерцающая тусклым светом прямоугольная дыра, словно люк в полу. Дьюла подошел к ее краю, приостановился.

— Идем. В любом случае здесь тебе оставаться нельзя.

— Почему? — спросила Кира, повинуясь внезапному любопытству, хотя, конечно, ничто в мире не заставило бы ее остаться в одиночестве на дне огромной чернильницы.

— Этого места не существует, — объяснил Дьюла. — Я вымарал змеев и их логово из Книги — и теперь мы за ее пределами, в Нигде. Если задержимся, сами растворимся в чернилах. Идем, я объясню все остальное по пути.

И он объяснил, но сперва пришлось взять его за руку — совершенно черную, словно нарисованную руку, которая ощущалась живой, плотной и теплой, — и шагнуть прямо в тусклый свет, в пустоту. Последовал тошнотворный миг падения сквозь грязновато-белую круговерть, похожую на метель за окном. Метель в середине зимы, когда кажется, что в целом мире не осталось ничего живого, кроме стаи волков во главе с Пастырем…

Рука чернокнижника крепко сжимала ее ладонь, а голос как будто звучал внутри головы. Он говорил странные вещи, которые тем не менее казались понятными и даже смутно знакомыми.

страницы жизни страницы смерти история у которой есть начало и однажды будет конец герои трусы предатели влюбленные дети родители правители наставники учителя лекари буквы слова фразы быть буквой быть словом собой заслонить пустоту жребий таков мир огромная книга и всегда был книгой которая пишет себя но буква есть буква и слово есть слово бумажно-чернильное бытие не оторвется от плоскости герои трусы предатели влюбленные дети родители правители наставники учителя лекари пишут себя как вздумается не осознавая пределов бумажности чернильности их жребий таков мир огромная книга и всегда был книгой которая пишет себя

а что же парит над страницей чья

это рука с пером побывавшим в

сбивающей с толку

внешней в черниль

ности за преде

лами вечнос

ти

герои трусы предатели влюбленные дети родители правители наставники учителя лекари не видят и не стоит им это видеть знать что кто-то может вмиг вычеркнуть тебя из книги вычеркнуть будто и не было не родился не жил не страдал не любил и не умирал не оставил следа мир огромная книга мир огромная книга тонущая в пус то те

— Ты вымарал змеев из Книги… из мира, — повторила Кира. — По моей просьбе…

Вокруг продолжалась неземная метель, но они уже не падали, а спускались по слишком широким ступенькам, будто предназначенным не для людей. Граманциаш по-прежнему держал ее за руку — крепко, до боли.

— Ты можешь то же самое сделать с кем угодно?

— Не совсем, — ответил Дьюла. — И, строго говоря, я не должен так поступать. Вымарывая что-то или кого-то, я порчу страницы собственной книги… Со змеями вышло и вовсе так, что я залил их чернилами. У меня не было другого выхода.

Кира начала кое-что понимать.

Чернила. Чернила на страницах!

Она остановилась на краю очередной ступеньки, свободной рукой схватила его за абсолютно черное запястье.

— Хочешь сказать, что… страницы, которые ты… — Она знала, о чем хочет спросить, но произнести это вслух оказалась не в силах. Сердце колотилось в груди, волосы на затылке встали дыбом. Не хотелось верить, что кто-то мог добровольно пойти на такой шаг.