Наталья Оско – Ключ к зеркалам. Эдем теней (страница 3)

Мы проводим в сарае почти целый день, разбирая находки. Кроме лодки и рыболовных снастей, там оказались старые грабли, лопаты, еще один топор с идеально наточенным лезвием, пара пил и даже нехитрый столярный инструмент. Влад радуется находке как ребенок.

— Теперь я смогу починить крыльцо, — бормочет он, перебирая стамески. — И перила на веранде шатаются. Да и мало ли еще что...

Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается тепло. Мы строим дом. Настоящий. Свой.

Кто бы мог подумать, что Влад, который казался мне в реальном мире холодным аристократом голубых кровей, захочет заниматься хозяйством и устройством быта.

С улыбкой и теплыми мыслями о мужчине, который рядом, я изучаю помещение сарая, разгребая дальние углы. И вдруг...

Под грудой мешковины, за ржавым ведром и рассыпавшейся вязанкой дров обнаруживаю длинный сверток. Тяну за край ткани, и на свет показывается дерево — темное, отполированное руками до гладкости.

— Влад, — подзываю я. — Посмотри, что я нашла.

Он подходит, и мы вместе разворачиваем находку.

Лук. Самодельный, но сделанный с удивительным мастерством. Гибкие плечи, тетива из крученой жилы, ложе для стрел вырезано с ювелирной точностью. Рядом — колчан со стрелами. Наконечники — кованые, злые, с зазубринами.

— Для охоты, — произносит Влад, ощупывая острие, которое ранит его палец. — Острые.

Я опускаю взгляд на лезвия и холодею.

На одном из них, у самого основания, что-то светлое, почти стертое. Я провожу пальцем и понимаю: это не грязь. Засохшая кровь.

— Влад...

Он уже смотрит на другой наконечник. Потом на третий. На всех без исключения кровь. Не ржавчина, не грязь — именно кровь. Густая, въевшаяся в металл, кое-где отслаивающаяся чешуйками.

— Это не охота, — тихо произносит он. — Точнее, не та охота, о которой мы думаем.

В углу, прикрытое все той же мешковиной, лежит еще кое-что. Мечи — два коротких, один длинный. Ножи — охотничьи, метательные, один с гардой, как у кинжала. На лезвиях — та же голубая, засохшая кровь.

— Голубая, — шепчу я, разглядывая странный оттенок. — Чья кровь бывает голубой?

Влад молчит и сжимает мою руку.

В тот же вечер мы нашли дневник. Он лежал на чердаке, под стопкой выцветших фотографий. Кожаный переплет, пожелтевшие страницы, заполненные аккуратным женским почерком. На первой странице знакомое имя: «Мария Петровна Залесская. Год первый».

После скудного ужина — остатками пирожков и баночкой лечо из хозяйских запасов — мы устраиваемся на кровати, прижавшись друг к другу. Басилий тут же забирается к нам и ложится поперек ног. Я открываю дневник на том месте, где лежала закладка-косичка, сплетенная из высушенной травы.

«Тени пришли на сороковой день. Влад почувствовал их первым. Он проснулся среди ночи и сказал: "Близко". Я не понимала, о чем он, но через час они уже были у дома. Тени не похожи ни на одну живую тварь. Это сгустки тьмы, более плотные, чем ночь. У них есть глаза — красные, горящие ненавистью. И зубы. Длинные, как иглы, и тоже светящиеся красным. Мы отбивались тем, что было. Мой страж схватил лук — он всегда любил стрелять, еще в прошлой жизни. Я — нож. Не знаю, откуда во мне взялась эта решимость. Наверное, от страха. Или от понимания, что если не мы, то выживут и размножатся они. Тени отступили только под утро. Мы были не готовы и от этого напуганы и ранены. У Влада на плече остался глубокий порез от когтей. Кровь не останавливалась. Странная, голубая, густая. Я испугалась, думала, что это заражение. Но он сказал, что пройдет, нужно лишь промыть рану святой водой из алтаря, все заживет. С тех пор мы всегда держим оружие наготове».

Я переворачиваю страницу. Дальше идут записи, датированные разными годами.

«Второй год. Теней стало больше. Влад говорит, это из-за того, что мир людей страдает от заболеваний, человеческой жестокости, мировых войн. Чем больше негатива там, тем чаще они приходят сюда. И одно успокаивает мое сердце, что у нас нет детей. Наверное, так и должно быть у таких, как мы».

«Пятый год. Мы научились их чувствовать. Запах — как горелая сера и сырость. За час до появления начинается головная боль. Влад говорит, у него затылок немеет. У меня начинается зуд во всем теле. Странно, но мы уже привыкли».

«Десятый год. Сегодня я убила тень своим ножом. Вогнала прямо в сердце — туда, где у людей сердце. Она рассыпалась пеплом. Голубым, холодным. Влад поцеловал меня и сказал, что я героиня. А я думаю — героиня ли? Или просто зверь, который научился защищать свою нору?»

«Двадцатый год. Мы перестали считать тени. Они приходят, мы их встречаем. Иногда вдвоем, иногда поодиночке. Лук Влада сбивает их с дальней дистанции. Я подбираю тех, кто прорывается ближе. Мы стали командой. Настоящей командой. И я поняла одну важную вещь: любовь — это не только нежность. Любовь — это когда ты готова стоять рядом и убивать, если нужно защитить того, кто дорог».

Я закрываю дневник на середине, понимая, что с меня хватит. Это слишком страшно. И жутко от того, что именно эта участь уготована нам.

— Они жили здесь восемьдесят лет, — тихо произношу я. — И все эти годы они сражались с тенями. И ни разу не сдались.

— И мы не сдадимся, — отвечает Влад.

Басилий, словно почувствовав наше настроение, пододвигается ближе и тыкается носом в мою руку. Я глажу его, глядя на лук и стрелы, которые мы принесли из сарая и прислонили к стене.

— Нам нужно учиться, — произношу решительно. — Учиться стрелять. Владеть ножом. Чувствовать их приближение. И искать... Меня не покидает смутное чувство, что есть способ все это прекратить. Разорвать этот круг и спасти мир раз и навсегда. Ведь когда-то все это началось, значит, должно и закончиться.

— У нас есть время. Мало, но есть, — Влад обнимает меня и целует в висок.

Я киваю, плотнее прижимаясь к нему. За окном сгущаются сумерки, и где-то далеко, на опушке леса, мне чудится тень. Или показалось.

Но рука сама тянется к ножу, который мы положили на тумбочку.

На всякий случай.

ГЛАВА 4. Кровь и память

Дневник Марии мы перечитывали еще дважды.

Первый раз — просто молча, передавая друг другу пожелтевшие страницы и ловя взглядом одни и те же строчки: «голубая кровь», «святая вода из алтаря», «они приходят, когда мир болеет». Второй раз — вслух, по очереди, словно пытаясь впитать каждое слово глубже, чем позволяют глаза.

Басилий дремлет в ногах, изредка подергивая ухом, когда я слишком громко переворачиваю страницу. За окном давно стемнело, и комната освещается только мягким светом керосиновой лампы. Влад сидит напротив, поджав под себя ноги, и его лицо в этом теплом полумраке кажется воинственным, точно высеченным из камня — красивым и непроницаемым.

— Ты молчишь, — замечаю я, отложив дневник. — О чем думаешь?

Он поднимает на меня глаза. В них плещется что-то темное, древнее, чего я раньше не замечала.

— О том, что Мария права, — тихо произносит он. — И о том, что я тебе еще не все рассказал.

Я ощущаю внутри зарождающийся холодок. Басилий, словно уловив витающее в воздухе напряжение, поднимает голову, смотрит на нас и снова утыкается носом в хвост.

— Что именно?

Влад какое-то время молчит, собираясь с мыслями. Потом встает, подходит к окну, долго смотрит в темноту. Когда заговаривает, голос его звучит глухо, словно издалека.

— Мой род... Козловские... Мы всегда знали, кто мы. С рождения. Мне не нужно было искать правду в старых письмах или разгадывать бабушкины тайны, как тебе. Мне ее вложили в кровь.

— Вложили?

— Передали. Как эстафету. — Он поворачивается ко мне, и в свете лампы я вижу, как напряжены его плечи. — Когда мне исполнилось тринадцать, отец отвел меня в подвал нашего дома. Там, за старым шкафом, была дверь, которую я раньше не замечал. За ней — комната без окон, с одной свечой и огромным зеркалом в тяжелой раме.

Я замираю, чувствуя, как мурашки бегут по спине и накрывают воспоминания о тайнике в моем собственном доме, где я нашла черную свечу с пророчеством.

— Он велел мне смотреть в зеркало и не отводить взгляд, что бы я ни увидел. Сначала там было только мое отражение — обычный мальчишка, взлохмаченный, перепуганный. А потом...

Влад умолкает и шумно сглатывает.

— Потом лицо начало меняться. Глаза стали темнеть, из уголков рта полезли клыки. Кожа пошла трещинами, и из них повалил пар — холодный, обжигающий. Я закричал, попытался отвернуться, но отец схватил меня за плечи и удержал. "Смотри, — сказал он. — Смотри и запоминай. Это твоя суть. Это то, что ты должен принять".

Я встаю, подхожу к нему и обнимаю, прижимаясь всем телом. Его ладони на моей спине и плечах сейчас, после ритуала, всегда теплые. Но я до сих пор ощущаю под этой теплотой что-то древнее, уставшее, много пережившее.

— И ты принял?

— Пришлось. — Он криво усмехается. — Знаешь, каково это — в тринадцать лет узнать, что ты не просто человек? Что внутри тебя живет чудовище, которое будет расти, копить в себе всю боль мира, а потом... потом придет день, и ты либо сгоришь, либо уйдешь туда, откуда не возвращаются?

Я сжимаю его в объятьях крепче.

— Ты не чудовище.

— Я знаю. Теперь знаю. — Он смотрит на меня с благодарностью. — Потому что есть ты. Потому что хранительница приходит не просто так. Мы — две половины одного целого. Без тебя я был бы только монстром, который таит в себе тьму. С тобой я стал... собой.