И порхают по лесам и долам
маленькие звонкие актёры.
И щебечут что-то по привычке.
Эльфы, человечки, божьи птички…
«Где липы дворянской породы…»
Где липы дворянской породы
давнишнюю думу гудят,
где луч средь ненастной погоды
задумался, тих, как дитя,
где небо, как будто спросонья
разбужено криком стрижат —
направо от ветхой часовни,
налево от ветхой часовни
родные глубоко лежат
Невестки лежат и свекрови,
и семьи дядьёв и братьёв…
Помянем родимых по крови
Сегодня блином да кутьёй!
Помянем их водкою чистой,
помянем заморским вином,
и хлебом печёным, душистым
закусим за общим столом.
Помянем их долгие годы
в разломах древесных морщин.
Помянем водительниц рода,
помянем горячих мужчин.
Помянем… Но отклика нету,
не варена ныне кутья.
И розно по белому свету
лежат и сватья, и братья.
Никто не заходит к ним сроду.
Лишь луч иногда забежит
к деревьям крестьянской породы,
к деревьям дворянской породы…
Чей родич под ними лежит?..
«И напряженность детского лица…»
И напряженность детского лица,
и взгляд слепой ночного поколенья,
и полдень, размыкающий колени,
не утоляя, утомлял юнца.
Он спал лишь днём, неловко обнажив
мужской кадык мальчишеского горла.
Во сне он видел женщин, белых, голых,
беспомощно идущих на ножи.
Он воровал ночами яркий шум
высоких мест и приоткрытых окон.
Он взглядов избегал волчиным оком.
Под жёсткой шерстью в черепе был ум.
Он в драках бил всегда исподтишка,
и голосом высоким под луною
он песни пел подъездным корешкам
и хвастался удачею хмельною…
Когда его за взятый им ларёк
в подвале били, – шевелился в луже,
коленками, руками в рёбрах душу
удерживал, свернувшийся зверёк.
А и души-то было, Господи!..
В твоих ли канцеляриях хранится
тот протокол? Районная милиция…
И что он там кричал: «Не подходи!»
«Два ангела сидели потихоньку…»
Два ангела сидели потихоньку
на боковушке проржавевшей койки.
Они плели и птичий вздор болтали,
и тоненькими ножками болтали 
